Когда я снова открыла глаза, за окном вязким дождем тряслась холодная ночь, а рядом с тумбочкой стоял большой пакет – с книжками, теплыми носками, банкой чего-то жидкого, завернутого в старенький бабушкин пуховый платок, вероятно бульона, и запиской от бабушки и дед Васи:

«Обнимаем, любим, приедем завтра вечером. Выздоравливай скорее».

С краю, обернутые в газету, лежали шесть писем. От Вацлава. Вот же черт!

На тумбочке околевал больничный ужин, заботливо принесенный медсестрой Олей, состоящий из кирпичика рыбного суфле и вязкой картофельной жижи, застывшей в камень, предполагалось, что это пюре. Рядом с ним лежал маленький бумажный кулечек с таблетками для меня на вечер.

Есть совсем не хотелось, горло болело, и жар размазывался по телу сладким приторным конфитюром.

И как я смогла уснуть под этой лампой? – я покосилась на потолок, медленно вылезла из-под одеяла, всунулась в тапки и пошаркала в коридор – на сестринский пост.

– Ну что, спящая красавица, проснулась? – медсестра оторвала голову от больничного журнала, в который записывала назначения.

– Угу, – я кивнула, – горло очень болит и, кажется, температура.

– Ты иди, иди в палату, – Оля засуетилась, – я сейчас дежурного врача позову, пусть тебя посмотрит, вечерние таблетки выпила?

– Еще нет, – я покачала головой.

– Вот и отлично, не пей пока, может, врач что-то другое назначит. На вот, померяй температуру, – и сунула мне градусник в чехле.

Врач пришел через полчаса – молодой, угрюмый и сонный, при виде меня несколько повеселел, потом посмотрел на градусник и снова загрустил.

– Тридцать девять и два… И что у нас в больнице делает такая симпатичная барышня с такой чудовищно высокой температурой? – он достал стетоскоп, подышал на него, согревая. – Давайте я вас послушаю.

Он был со мной почти одного роста, рыжеватый и какой-то весь помятый.

– Лечит ангину, – смутилась я.

После тщательного осмотра он быстро дал указания стоящей рядом Оле, та написала что-то в блокноте и вышла.

– Сейчас капельницу поставим, – он потер сонные глаза, – вы ложитесь, ложитесь. Знаете, какая у вас группа крови?

– Четвертая отрицательная, – я не поняла, к чему он спрашивает.

– Возможно, назначим вам аутогемотерапию. Нужно себя беречь с такой-то редкостью, не на каждой станции переливания бывает, – кажется, он просто хотел занять меня ничего не значащей беседой, – холодно? Это от высокой температуры. Через час-два станет лучше. Если вдруг не станет, чего быть не может, идите снова к медсестре на пост, хорошо?

– Да, спасибо, доктор, – прошептала я.

Он сидел на том же стуле, на котором пару часов назад сидел Артем. Увидел, как я натягиваю на себя одеяло:

– Вы не укрывайтесь пока, так температура будет нагнетаться, я понимаю, что знобит, – он встал, едва не потянулся, чуть тряхнул головой, – ладно, я пошел, если вдруг станет хуже – тут же меня зовите, свет не выключайте, медсестре скажу, чтобы проверяла вас каждый час.

– Угу, – я закивала, думая о том, что как только он уйдет – непременно укроюсь, уж очень меня колотило.

Он еще немного потоптался:

– Выздоравливайте.

– С-спасибо.

Капельница действительно помогала – трясти от мнимого холода меня перестало, и зыбкий жар окутал все тело невидимым и невесомым пуховым одеялом.

Я пыталась уснуть, выключила свет и слегка задремала, но потом пришла медсестра Оля, снова его включила:

– Потерпи немного, еще часик – докапает, тогда уснешь.

– Мне уже лучше, – я сонно моргала.

– Вот и отлично, – повеселела Оля, – но закончить все равно нужно, так что ничего не попишешь. Хочешь, я тебе свет только в предбаннике оставлю?

– Угу.

Свет стал дальше и мягче, я снова закрыла глаза, но сон все равно не шел.

Я села, вместе с капельницей подтянулась к пакету и достала письма. Развернулась в сторону предбанника, оперлась на хлипенькую подушку…

«Здравствуй дорогая Ксения…»

Письмо было написано на линованной гладкой бумаге скользящим почерком с наклоном вправо, писал он по-русски.

«…я с удовольствием и радость вспоминаю наши встреч в Варшаве. И мне сложно верить, что мой отец – он для тебя дедушка и отец твой матерь. Он мне рассказал всю правду, я в это верю, но все одно – не могу верить…»

Я хихикнула, так это было забавно – «твой матерь…». Да, в русском языке окончания – это что-то.

Это было первое из шести писем. Тогда он еще не знал, что я уехала в Москву.

После третьего – я отложила остальные, замотала стопку газетой и убрала в пакет.

Нет, я не буду это все читать. Просто НЕ буду. На самом деле он ничего эдакого не писал, не признавался мне в вечной любви, но… рассказывал о себе, как скучает, как хочет «посмотреть на красивый Минск», как хочет снова «услышать мой звонкий смех». Гос-по-ди… Ну что мне ему ответить?

Тема… Его глаза, смотрящие на меня с такой холодной горечью, с каким-то убитым безразличием. И затеплившейся в этих же глазах надеждой.

У Темки же светлые мозги. Он школу окончил с двумя четверками по алгебре и геометрии, и только потому, что математичка на него взъелась. Он же прирожденный историк! В деревню? Сторожем? Пастухом? Черную смородину мне принес… я улыбнулась – помнит ведь! Не просто помнит – он знает меня вдоль и поперек. Насквозь!

С первого класса по пятый он сидел, глядя мне в затылок – я на третьей парте с Колькой Сомовым, он за мной на четвертой с Вероникой Старчевой, ряд у окна. И все время он стремился мне что-то дать или сделать хорошее. В первом классе крутил колечки из цветной проволоки с розочками, во втором – таскал какие-то леденцы, делился бутербродами, и дальше… носил портфель и дарил букеты из весенней мать-и-мачехи. А в шестом уломал классную посадить его рядом со мной. Всегда говорил, что в меня влюблен, никогда не скрывал и никогда этого не стеснялся. Мы и ссорились с ним – не без того, то я ругалась, мол, не таскайся за мной – надоел ты мне, то он обижался, мол, ну и иди ты к черту. Но всегда это было ненадолго.

В девятом классе он подрался с долговязым хулиганом-второгодником, претендовавшим на мое внимание, тот от него тогда живого места не оставил. Потом Темка пошел в секцию бокса, чтобы меня защищать.

Он никогда не надеялся на взаимность. Просто всегда говорил: «Однажды ты увидишь, как сильно я тебя люблю, и полюбишь меня в ответ».

И вот я, кажется, увидела… И поняла, что без меня он пропадет. И что я… наверное, его люблю. Почти люблю, кажется, люблю. Совсем не так, как в школе, и не так, как была влюблена в Игоря, а как-то тепло и по-домашнему, что ли. Просто Темка мне родня по детству, почти брат. И самый лучший парень, которого я когда-либо встречала. Прямой и честный. Он настоящий и будет до конца, что бы ни случилось. Тамплиер.

А Вацлав… что Вацлав – дядя мне родной. Да и виделись мы всего-то пару дней. Вспомнилась его солнечная улыбка, темные мягкие кудри… «Так, все, прекрати!» Я ему отвечу. Обязательно. Потом. И мы, конечно, увидимся – ничего особенного, Минск обещала показать – конечно, покажу! Может, в следующем году.

Хотелось домой, к бабушке – поговорить с ней, обнять. Хотелось, чтобы эта отвратительная ангина уже быстрее закончилась, хотелось в институт, увидеться с одногруппниками и не пропускать начало занятий.

В этих раздумьях я и не заметила, как задремала, и не слышала, как вошла медсестра:

– Просыпайся, – она потрогала меня за плечо и включила ненавистный верхний свет, – сейчас будешь дрыхнуть дальше. – Оля присела на край постели и аккуратно вынула иглу из вены, на ее лице было выражение любопытства. – Слушай, а что это за парень к тебе приходил?

– Какой? – я не поняла спросонья.

– Ну… – она замялась, – калека, на костылях.

«Калека?!» Я мгновенно проснулась от этого хлесткого слова. Оно встало костью в горле. Чем-то большим и несуразным. Темка – калека?

– Он не калека, – довольно холодно ответила я, – зовут его Артем Путягин, и это мой… гм… жених.

– Ой! – Оля ужасно смутилась. – Я это… вообще, ты, конечно, молодец! Бывает же такая любовь! Обалдеть! – она открыла рот. – А вы давно знакомы?

– Давно, – теперь смутилась я, не очень понимая, как умудрилась ей это все проговорить. «Жених? Ну-ну…» – с первого класса.

– Вообще!! – она восхищалась вполне искренне. – Мне бы такую любовь! А то попадаются какие-то обалдуи. Повезло вам, ребята. Завидую белой завистью. Вот ведь – есть настоящая любовь на свете! Ты знай – если он в мою смену еще придет – пущу обязательно, – Оля встала, – ладно, счастливая Ксюшка-подружка, – пойду я, мне еще утренние назначения разбирать. И – домой. Пока, выздоравливай.

– Пока, – кивнула я.

Я смотрела на книжную полку, где, упрятанные в синюю папку для тетрадей, лежали письма Вацлава. Как только я вышла из больницы – сразу написала ему длинное письмо, в котором пространно рассказывала о том, что у меня есть молодой человек, который временно уезжал на заработки и вернулся досрочно. И что я, конечно, понимаю, что его (Вацлава) письма носят дружеский характер, но все-таки лучше нам не переписываться. Другое дело, если он вдруг как-нибудь по случаю окажется в Минске, мы запросто по-родственному можем увидеться, я покажу ему город, как и обещала. И в свою очередь, если я соберусь в Варшаву – дам ему знать, но больше нам поддерживать переписку не стоит. И так же не стоит и созваниваться.

Я перевела взгляд в окно, где, завораживая своим белым танцем, шелестели снежинки. Бабушка была еще на работе, а возле окна стоял Темка на одной ноге в трусах и застегивал рубашку. Сидя на кровати, я смотрела на его силуэт в оконном проеме и летящий снег за окном. И то и другое – мне нравилось.

Тема оставался у меня не в первый уже раз.

– Не спеши, еще только полпятого, – я потянулась к нему, – иди сюда.

Он ловко допрыгал до постели:

– Ксюш-ка…

Я обняла его обеими руками, поворачивая к себе, прикасаясь своим лбом к его лбу:

– Тем…

Он провел мне по щеке теплой ладонью:

– Не-воз-можно сопротивляться, просто не-воз-мож-но.

– Не-а, – подтвердила я.

– Господи, – он зарывался мне в волосы, – это стоит того, чтобы потерять две ноги.

– Не говори так, глупый, – я толкнула его на подушки.

– Молчу, – быстро шепнул он, целуя меня.

Все больше и больше я узнавала в нем прежнего Артема – смешливого, открытого, бредящего рыцарством, такого, каким он был до Ханты-Мансийска.

Через полчаса мы валялись под одеялом, глядя в потолок.

Он повернулся ко мне, лицо его было взволнованно и серьезно:

– Слушай, так дальше не годится.

– В каком смысле? – я испугалась этой решительности.

Тема сел, чуть прикрывшись одеялом, посмотрел на часы:

– Мне пора выметаться, а я не хочу, потому что бабушка твоя придет уже скоро.

– Ну так оставайся, я скажу, что ты только зашел, – я тихонько под одеялом натянула белье и смотрела вокруг в поисках домашних штанов.

– Вот, – он понял, что я ищу, и подал их, сам надел свои, привычно закатал одну штанину и закрепил двумя булавками, – я и говорю – так дальше не годится.

– Да в чем дело-то? – моя тревога сгустилась.

Он натянуто улыбнулся и как-то нервно провел пальцами по лбу:

– Ты только меня не перебивай, хорошо?

– Ладно, – я приложила руку к груди, сидя в старой, наскоро надетой футболке на разобранной постели и глядя на него с недоумением.

Тема застегнул рубашку на все пуговицы, расправил воротник и, аккуратно опираясь руками на кровать, встал рядом на единственное колено:

– Ксюш…

Я в испуге отпрянула, скрестив на груди руки.

– Погоди, – он откашлялся и, держась одной рукой за кровать, вторую сунул в карман и достал что-то маленькое, – я, конечно, дурак и надеюсь непонятно на что, но… я обещаю сделать все возможное и невозможное. И клянусь, ты не пожалеешь.

Он балансировал, стоя на одном колене, было видно, что ему трудно.

– Ч-что? Ты это о чем? – сизый страх колотушками простучал по лопаткам и ткнулся в затылок.

– О том, чтобы… – он облизал пересохшие губы, – выходи за меня замуж, – он протягивал мне смешное колечко на ладони.

Из цветной проволоки – красной с белым, такие он мастерил, когда мы были детьми, приговаривая, что однажды подарит настоящее.

Я хохотнула.

– Я не знал твой размер, – Тема пошатнулся и чуть не упал.

– Давай, садись, – я попыталась подтащить его на кровать, но он остался на одном колене.

– Ты… мне не ответила, – он смотрел на проволочное кольцо, которое я крутила в пальцах, на его висках и лбу выступили капельки пота, – я обещаю подарить тебе другое. Я понимаю, что не самый завидный кандидат в мужья, у такой как ты может быть гораздо… И может быть, все это рано, у тебя институт впереди, у меня… – он стал говорить путано и невнятно, – если тебе нужно подумать или если ты понимаешь, что я не тот, кто… – он все балансировал на одном колене, чуть дергаясь из стороны в сторону.

Перед мысленным взором промелькнуло лицо Вацлава, его смеющиеся карие глаза… Я посмотрела в окно, в котором сгустились сумерки, доедая ноябрьский день и делая вечер монохромным.

– Все будет хорошо, – я мотнула головой, образ Вацлава уплыл в заоконную серость, и я надела на безымянный палец Темкино проволочное колечко, – я и сама не знаю свой размер, – я все-таки подхватила его под мышки, потому что он едва не упал, – залезай на кровать. Пожалуйста.

Он подтянулся на руках и сел рядом со мной, опять провел чуть подрагивающими пальцами по лбу, посмотрел на меня, на мою руку с кольцом:

– Погоди… я что-то совсем не соображаю… Ты что, согласна, да?

Казалось, он вот-вот расплачется.

– Да, – просто сказала я.

Но вместо слез он расхохотался:

– Быть не может!

Такая солнечная радость искрилась в его глазах.

– Ты разве не рад?! – искренне удивилась я.

– Я люблю тебя, я люблю тебя! Как же я люблю тебя, Ксюшка! – он смеялся, разводя руками.

– И… я, – его счастье было огромным и заразительным.

– Что? – переспросил он, оторопев и изменившись в лице. – Что ты сказала?

И я, видя лучистые жемчужины серых глаз, повторила:

– И я тебя люблю, Артем.

Он сгреб меня в охапку, повалил на кровать, хохоча и целуя в щеки, лоб, нос, шею…

Мы не услышали, как скрежетнул в замочной скважине ключ и бабушка зашла в квартиру.

Тук, тук, тук… – послышалось в дверь комнаты.

Мы замерли…

– Черт, это бабушка! – я посмотрела на Темку круглыми глазами.

Он мгновенно перестал хохотать, за две секунды полностью привел себя в порядок. Выдохнул, подхватил костыли, обернулся на меня:

– Побудь здесь, пожалуйста.

И вышел в коридор.

Через час мы сидели втроем на кухне и пили чай. Темка щурился как довольный кот, облизывая ложечку с вареньем.

– Анна Федоровна, вы не переживайте, я уже ходил в институт, меня зачислят обратно, на заочку. Я работать пойду, и Ксюшка ни в чем не будет нуждаться, я обещаю. У меня и пенсия сейчас есть – по инвалидности. Я матери часть отдаю, но с работой будет больше получаться. Меня не везде возьмут, но где-то…

– Ладно-ладно, – улыбнулась бабушка, видя его энтузиазм, и посмотрела на меня, – а вас обоих не смущает, ну, скажем, возраст? И то, что Ксюша еще учится?

– Я и не собираюсь препятствовать, – возразил Артем, – институт важно окончить. А возраст? Что возраст? Ксюшке ведь девятнадцать летом исполнилось, а мне первого декабря двадцать будет – взрослые. И с детьми можно погодить, пока учимся, да?

– Угу, – кивнула я, откусывая пряник. Странный у нас получался разговор – как-то так быстро – вот мы уже сидим и обсуждаем вместе с бабушкой нашу будущую семейную жизнь. Гм… Ксения Путягина, я стану «Путягина» – смешная все-таки у Темки фамилия.

– Знаешь, – бабушка подлила Теме еще заварки из чайничка, – тут поговорила с одним врачом, он как раз специализируется на протезах, я тебе его номер дам, ты позвони, сходи.

– На протезах? – переспросил Артем.

– Ну да, – бабушка встала и поставила большой чайник на плиту, зажгла газ, – может быть, если сделать протез, то ты сможешь обходиться без костылей? Или только с тростью.

– Анна Федоровна… спасибо вам большое! Вы… – Тема тяжело вздохнул, уронив взгляд на свою единственную ногу, – очень расстроены?

– Брось, с чего мне расстраиваться? С того, что ты безногий? – сказала она резковато, без вежливых околичностей. – Так я войну прошла, знаю, что к чему. Ноги – это, конечно, нужно и важно, но еще важнее… – вот тут, – она подошла к Артему и положила ему руку на грудь, – то, что здесь – важнее. А сердце у тебя большое, мальчик.

Я видела, как на глазах у Темки блеснули слезы и подбородок чуть задрожал. Он зажмурился, совладал с собой и через миг открыл глаза, с благодарностью глядя на бабушку:

– Спасибо, Анна Федоровна, за ваши слова. Для меня это знаете, как важно! Прямо очень!

– Вот и хорошо, – бабуля кивнула, – да, и жить вы можете у нас. Ну, пока во всяком случае. Думаю, мама твоя не станет возражать.

– Ого! – Темка открыл рот.

– Ну а где вам еще? У вас однокомнатная, если я ничего не путаю, там не разместиться, и не по съемным же углам мыкаться. А у Ксюшки комната своя. Если ты не пьяница и не дебошир – уживемся.

– Конечно! Обязательно! – восторженно тараторил он. – Я нахлебничать не буду – обещаю.

– Ладно-ладно, – бабушка похлопала его по руке, – поживем – увидим.