«Бедная моя девочка», – я ехала домой из больницы на такси. Положили в отделение. Такая маленькая, такая тоненькая. Глазищи огромные, больные, температурные. Худющая из Москвы из этой приехала, загоняла ее там Люська совсем.
Завтра позвоню и скажу, что не приеду, придется им самим справляться, ничего не поделаешь. И Вася не сможет, ему после болезни отпуск точно не дадут.
«Ксюшка, Ксюшенька… как же ты так, дорогая моя? Наверное, в поезде продуло, холодина же сейчас какая! Не август, а какой-то октябрь!»
Такси вырулило к нашему дому. Я расплатилась с молчаливым водителем и вышла из машины. Посмотрела на часы – четвертый час. Спать не хотелось совершенно.
Я решила прогуляться – хорошо, одета была тепло. По дворам ходить темно, да и боязно, поэтому я вышла на центральную улицу и пошагала по проспекту – мимо памятника Якубу Коласу, оставляя позади Комаровский рынок.
Мысли текли небыстрой рекой, спотыкаясь о события, будто лодка о пороги. Анджей… отголосок боли шевельнулся в груди… да и улегся. Сегодня, промозглым августовским утром, когда я отвезла внучку в больницу, все вдруг показалось нереальным. Было – не было? Может быть, он и правда погиб тогда, когда дед Мирон мне сказал? А сейчас мне это чудится? Я тряхнула головой – страшный холод сумасшествия прошелся по груди, подступая к сердцу – да нет, ерунда – было, все было. И Анджей был, и Варшава, просто после его признания будто все встало на свои места и ненужное отвалилось сухой коркой. Любовь… не было там любви. Его любви. Он выжить хотел. Хоть тогда, хоть сейчас. Все куда прозаичнее, чем можно себе представить. Ну да бог ему судья.
Я проходила поперечную улицу, за которой был дом Путягиных, и вспомнила о них.
Как и обещала, я поговорила с Еленой Гавриловной, а потом и с Артемом, когда вернулся – бледный и молчаливый. Ногу ему отняли выше колена. Я сказала матери, что могу оказать содействие в лечении – узнаю все, что можно сделать, может, протез или еще что-то, а взамен потребовала, чтобы она отстала от них – не дети уже, сами как-нибудь разберутся. Ну и не хамила. Я поговорила с Пашей Лыковым, когда-то он сам едва не потерял ноги и сейчас согласился сделать все возможное для этого паренька.
Сам Артем по большей части просто отмалчивался, только попросил узнать – согласится ли Ксюшка с ним увидеться.
Об этом мы разговаривали, когда она была еще в Москве.
Ну и приезд Вацлава отложился на неопределенное время – скорее всего до ее новогодних каникул. Настойчивый оказался – письма ей строчит, недавно уже шестое сложила в стопку. Что из этого выйдет? Хоть бы ничего. Он звонил ей дважды в Москву. О чем они говорили? Ксюшка рассказывает, что просто друзья. Надеюсь, так оно и есть, хотя, какое там… как могут дружить молодой симпатичный мужчина и красивая девушка?
Я снова посмотрела в сторону улицы Путягиных… Завтра зайду к ним, скажу, что внучка приехала и сразу угодила в больницу. Что там за ангина у нее такая? Врач сказал фолликулярная и что это серьезно. Хоть бы все обошлось, господи.
От быстрой ходьбы становилось жарко, я расстегнула пальто. В воздухе висел мокрый туман, размывая контуры домов, делая их призрачными, ненастоящими. Желтые акварельные мазки обозначались на еще летних зеленых кленах и тополях. Осень в этом году ранняя. А в тот год была ранняя весна.
Я тогда приносила ему подснежники и первые зеленые листья из леса – просто показать, мы их раскладывали на чердаке на полу, – и он ходил по ним, будто бы по настоящей земле. Ведь столько времени он не мог никуда выйти. У него даже нужник был наверху – ведро, закрытое крышкой, которое он выносил и мыл по команде дед Мирона, когда можно было. Партизаны могли нагрянуть и ночью – так что и это время было неспокойное.
Столько любви у меня тогда было к этому высокому темноволосому поляку с длинным еврейским носом. Он умел меня рассмешить. С ним я легла в постель и от него родила дочь. Если бы я знала тогда, если бы только знала…
Эх, Анджей… Я прощаю тебя. Прощаю… не для тебя – для себя, для той девочки, которая в далеком сорок втором таскала на чердак юные березовые веточки с цветущими сережками, чтобы ты мог потрогать весну руками.
Я развернулась и пошла к дому, враз почувствовав усталость.
А утром, едва проснувшись, позвонила на работу и взяла отгул – нужно было попасть в больницу к внучке, привезти ей вещи, которые впопыхах забыли вчера собрать, да просто проведать.
Сидя у телефона, я чиркала карандашом в блокноте бессмысленные закорючки.
– Алло? Добрый день, будьте добры, Смолича Василия Ивановича, да-да, конечно, – я звонила Васе на работу.
– Привет, – послышался его теплый голос, – вот так неожиданность. Что-то случилось?
– Ксюшка в больнице, – начала я без предисловий, – вернулась вчера из Москвы вся простывшая, и ночью резко стало хуже, пришлось «Скорую» вызывать. Врачи сказали – ангина, забрали в инфекционку.
– Так… так… – он размышлял, – гм… я могу приехать через час. Инфекционка – это которая на Кропоткина?
– Да, Вась…
– Ты дома? – перебил он.
– Да, взяла отгул на сегодня, – я все рисовала в блокноте закорючки, – послушай, тебе не обязательно сейчас срываться, да и, может, тебя не отпустят.
– Я же не крепостной! – он чуть усмехнулся. – Объясню Михалычу, не дурак же он совсем.
– Погоди, я могу сейчас сама съездить, а потом вечером…
– Брось, – тут же сказал он, – я на машине, и за тобой заеду, нечего тебе в автобусах трястись, такси ведь все равно не возьмешь. Да и ночь наверняка не спала, так что собирай для Ксюшки вещи, я скоро буду.
Он положил трубку.
Приедет. Конечно, приедет, это же Вася. Я посмотрела в блокнот и удивилась – сами собой мои пальцы написали имя, выводя и подрисовывая каждую буковку. Василий. Хотя писала я почему-то по-немецки. Wassili.
Кровь вдруг странно прилила к щекам. Ерунда какая-то, бессмыслица.
Я встала, вырвала из блокнота листок, выбросила в мусор и пошла собирать внучке вещи. В магазин мы заедем по дороге – кефир, лимонад, если ей можно, хотя какой лимонад при больном горле.
Он приехал, как и говорил – через час с хвостиком, я и не сомневалась. Не было такого, чтобы Вася сказал и не сделал, не припомню за всю нашу жизнь. Мог ошибиться, сделать плохо, а если уж не сделать, то по не зависящим от него причинам, отчего всегда сильно расстраивался.
Дзынькнул дверной звонок. Перед глазами почему-то всплыло его имя на немецком, как я его написала недавно на маленьком блокнотном листочке.
– Ну что? Как дела? – он стоял в дверях.
– Х-хорошо, – я кашлянула.
– Зайду? – он глянул в глубь квартиры, потом посмотрел на меня. – Ты сама-то не простыла?
Я посторонилась, пропуская его:
– Да нет, это я так, мы торопимся?
– Я уже нет, – он улыбнулся одними ямочками, – Михалыч меня на весь день отпустил, если надо, но я так понял, ты хочешь попасть в больницу как можно раньше.
– А, – я махнула рукой, проходя в кухню, – хорошо, что я туда позвонила (а я действительно звонила узнать, где Ксеня лежит), приемные часы с одиннадцати до часу, так что раньше нас все равно не пустят, да и то… инфекционка же. В регистратуре сказали, что если врач разрешит, то пустят ненадолго. В общем – неизвестно, но вещи передадут в любом случае.
На часах было без десяти десять.
– Понятно, – Вася вернулся в прихожую и снял куртку, – слушай, а можно я обнаглею и попрошу у тебя чаю? А то я дома не успел.
Я мысленно улыбнулась – каким был, таким и остался, когда мы с ним жили, он так же мог убежать утром на работу, забыв позавтракать.
Я улыбнулась:
– Садись, я тебя покормлю. Ты совсем не завтракал?
– Выпил чаю с бутербродом, – он торопливо отвел глаза, делая вид, что разглядывает что-то за окном, – смотри, как тополя-то вытянулись!
И я тут же захохотала. Ну правда – умора просто.
– Что? – он посмотрел исподлобья, как мальчишка. Краска постепенно заливала его лицо и уши.
– Вась… – я хохотала и не могла остановиться, видя, как он беспомощно озирается по сторонам.
Тикали ходики. Их нам подарила на свадьбу моя мама. Я помню, как тогда она сказала: «Пусть эти часы хранят ваше счастливое время».
Они и хранили. Пока я не узнала, что Анджей – жив. Ах, дед, дед, хоть бы ты мне этого не говорил никогда. Твоей первой непоправимой ошибкой было сказать мне, что он погиб, а второй – что он выжил.
– Ты чего смеешься? – Вася делал притворно-сердитый вид. – Что такого?
Глаза у него остались все такими же голубыми. Ясными, как полесское небо.
– Потому что врать ты так и не научился, ведь не завтракал же ты совсем, – я встала из-за стола, – гренки с вареньем или омлет с колбасой?
Он задумался:
– Эх… знаешь ты меня как облупленного. Омлет.
Пока мы ехали в машине, то и дело смеялись. Честно говоря, мне было даже неловко, потому что едем вроде по серьезному делу – к внучке в больницу, а хохочем, как подростки, из-за всякой ерунды. И я то и дело пыталась себя урезонить: «Слушай, ты же взрослая женщина, бабка уже, ну хва-тит!»
Это было очень неожиданно. И не вовремя. И тепло.
Воронка с обугленными краями, которая осталась после Варшавы, затянулась, и долго на ее месте зияла прозрачная пустота. И вот сейчас, кажется, эта пустота начала заполняться. Мгновениями, бликами… удивленным взглядом васильковых глаз, смехом, смущенной улыбкой, напускной серьезностью.
Как так?
Когда мы доехали до больницы, он вышел первый, обошел машину и открыл мне дверь. Он всегда так делал. Но заметила я это только сейчас.
К внучке нас пустили. За небольшую дополнительную оплату в виде польской шоколадки, сунутой медсестричке в карман.
Отдельный бокс – с небольшим предбанником, в котором на нас надели марлевые маски и белые халаты.
Сама палата выглядела мрачновато – стены снизу до половины крашенные синей краской, дальше – побелка и узкая лампа холодного света растянулась на потолке. Не жарко. Койка с панцирной сеткой, шаткая на один бок деревянная тумбочка и две табуретки и почему-то маленькая детская кроватка, стоящая вверх дном в углу – вот и все убранство.
Комок подушки, рванный с одного угла пододеяльник и вдетое в него хлипкое одеялко. И Ксюшка на этой кровати – бледная, больная…
Я села на кровать, Вася – рядом на стул.
– Как ты? – я приспустила маску.
– Хорошо, – она улыбнулась слабой улыбкой, – я вам так рада!
Смотрит попеременно то на меня, то на Васю.
Он в таком же белом халате, как и я, и тоже в маске.
– Мы тут тебе еды принесли, – Вася достал пакет, – горло болит?
Ксюшка кивнула:
– Болит. И есть не хочется. Меня тут чем-то кормят. На завтрак каша была.
Говорила он медленно, сипловатым скрипучим голосом, то и дело трудно сглатывая.
– Ты молчи, молчи, – я погладила ее по темным волосам, – бедный ты мой ребенок.
– Капельницу опять ставили утром, – зашептала она, – и укол какой-то. Болючий.
– Врач приходил? – спросил Вася. – Что сказал?
– Мария Афанасьевна, – Ксюшка потянулась к стакану с водой, – это моя доктор, молодая. С утра анализы взяли, она смотрела меня, сказала ангина, назначили антибиотики. И еще что-то.
– Ладно, ты не разговаривай, – я укрыла ее плечи одеялом.
Послышался стук – это медсестра, которая нас пустила. Пора было закругляться.
– Что-то быстро, – Вася покосился на дверь, – ничего, еще пару минут. Бабушка вещи тебе теплые собрала, – он легко коснулся моей руки, и я невольно опустила глаза, но Вася сделал вид, что не заметил, – холодина тут, конечно. И вот, кипятильник со стаканом. И чай. И мед.
– Спасибо, – Ксюшка расплылась в улыбке и снова посмотрела на меня, на него, опять на меня, – вы какие-то… гм… странные.
– Странные? – сказали мы с ним в один голос, переглянулись и едва сдержали улыбку.
– Угу, – она глядела на нас недоуменно, – будто помолодели лет на двадцать. У вас… это… все хорошо?
– Да так себе, – вздохнул Вася и тронул ее за плечо, – внучка вот разболелась, разве ж это хорошо?
Она отмахнулась:
– Я поправлюсь.
Снова раздался стук, уже более настойчивый, и я заторопилась:
– Я еще вечером зайду, что тебе принести?
– Анатомию, – скороговоркой заговорила Ксюша, – и химию – синий такой учебник, вышку еще и конспекты по литературе, мне там сочинение написать нужно, и фармакологию.
– Ох, – я выдохнула, – может, ты все-таки спокойно поболеешь?
– Так скучно тут, – внучка обвела взглядом палату, – лежу, гляжу в потолок, а так хоть поучусь.
Из-за двери высунулось недовольное лицо медсестрички:
– Заканчивайте, врач уже идет, и мне из-за вас влетит.
– Хорошо, – примирительно сказал Вася, и мы встали.
– Бульон тебе сварю, – я говорила, уже идя к выходу, – и носки теплые возьму, а то сейчас забыла. И пуховый бабушкин платок.
– И чашку еще одну возьмите, – вдогонку говорила она, – и, может, книгу обычную.
– Там еще письма от Вацлава пришли, взять? – я спросила как бы между прочим.
– Да? – она удивилась. – Возьми.
– Хорошо, – до вечера. Выздоравливай скорее.
Мы вышли, закрывая за собой дверь, быстро сняли в предбаннике халаты и маски:
– Скажите, а могу я поговорить с лечащим врачом внучки?
Девушка наморщила лоб:
– Мария Афанасьевна? Она уже ушла, завтра утром пораньше приходите, она будет.
– Понятно, – я разочарованно покачала головой, – я вечером зайду, вы ведь еще будете дежурить?
– У меня сутки, – медсестра опустила накрашенные ресницы.
– Вот и отлично, – Василий улыбнулся ей сахарной улыбкой, – мы вместе придем. И в долгу не останемся, только вы нас непременно пустите к внучке, хорошо? Вас как зовут?
– Оля, – девушка подняла на него чуть порозовевшее лицо.
– Вы такая красивая, Оленька, и очень добрый человек, это сразу видно, – он растекался елеем, – нам очень повезло, что мы встретили именно вас.
– Ну что вы! – девушка неподдельно смутилась.
– Вот и договорились, – Вася пропускал меня вперед по коридору, одновременно кивая барышне, – до свидания.
– До свидания, – Оленька кокетливо улыбнулась, а я едва не закатила глаза.
Мы вышли из здания больницы и тут же в голос расхохотались.
– Ну ты хорош!
Вася перестал хихикать:
– А что делать? Надо же нам вечером как-то пробраться к Ксюшке.
Мы шли к машине, и он поглядывал на меня со стороны.
– Аня… я не могу понять, будто бы все как всегда, но что-то изменилось? – он покачал головой. – Вот и Ксюшка заметила, у нас внучка болеет, а мы веселимся… Мне даже совестно, честное слово.
– А что мы? – в ответ спросила я. – Что мы такого делаем?
Мне и самой вдруг стало немного не по себе, было ощущение, будто я прогуливаю институт и мне весело, когда я должна учиться как другие, а вовсе не развлекаться.
– Гм… – и то правда, – он снова на меня посмотрел, открывая дверцу машины, – вроде ничего эдакого. И настроение отличное, правда, непонятно с чего. Чувствую себя помолодевшим дураком.
– И не говори, – я махнула рукой и переключилась на другую тему: – Слушай, тебе не обязательно вечером…
– Брось, – сказал Вася укоризненно, – я знаю, что ты любишь отказываться от помощи, но ведь Ксенька и моя внучка тоже, помнишь, да?
– Помню-помню, – мы выезжали на проспект, – тогда давай в пять? Или в шесть? Там часы посещения с четырех до семи.
– Тогда в полшестого я за тобой заеду, – Вася держал руль и не смотрел на меня.
– Хорошо. Я тогда соберу все, что она просила, – а я как раз смотрела на него со стороны.
Оказывается, он вполне симпатичный мужик. Я и раньше замечала, но сегодня будто снова это увидела. Не расписной красавец – и нос картошкой, и скулы широковаты, но яркие, почти васильковые глаза, хорошие, ровные белые зубы, широкая обаятельная улыбка. Мне всегда нравились его руки – быстрые точные движения пальцев. Он все делал с какой-то удивительной уверенностью.
– Что? – он на мгновение обернулся, настораживаясь.
– Ничего, – я перестала его разглядывать и смутилась.
– Ань, – он снова повернулся, – ты… я не знаю, ты на меня так смотришь… – кажется, он даже злился, – я понять ничего не могу. Что случилось-то?
– Да ничего, Вась, ни-че-го, – я отвернулась к окну, – подумаешь, глянула на тебя раз, что такого?
– Хм…
Остаток пути мы ехали молча, я пялилась в окно на пробегающие мимо дома и методично обругивала себя, не очень понимая, за что именно.
Подъезжая к нашему дому, я попросила:
– Вась, можешь завернуть на соседнюю улицу, я хотела к Путягиным зайти.
– К кому? – переспросил он.
– Помнишь, я тебе рассказывала – Артем Путягин, ну, тот, Ксюшкин одноклассник, который сейчас с нефтяных вышек вернулся…
– Да-да, точно, – Вася включил поворотник.
– Скажу ему, что Ксюша в больнице, а то он ждал ее из Москвы, чтобы поговорить.
– А, понятно, – Василий остановил машину в чужом дворе, снова вышел, чтобы открыть мне дверцу. – Тогда я поеду, – он оглядывал двор, – и заеду за тобой в полшестого, договорились?
– Договорились, – тепло сказала я, – спасибо тебе.
– Да ну, брось, – он неловко топтался, не зная, то ли обнять меня, то ли что…
– Увидимся вечером, – я шагнула к подъезду Путягиных.
– Ага, – он вернулся в машину, приспустил водительское стекло и помахал мне рукой, – пока.
В голову лезли всякие мысли, меня терзало странное смятение. И я себя уговаривала, мол, ничего такого, ну просто же… что уж, нельзя на бывшего мужа посмотреть?
Но это было больше, чем «смотреть», и мне самой себе в этом признаваться не хотелось.
«Ладно, ерунда все», – я выбросила из головы любые мысли и нажала звонок.
Голова уже не такая тяжелая – я открыла глаза. Теперь я все время чувствовала себя уставшей, и хотелось спать.
Нужно было сказать бабушке, чтобы она Верке позвонила – успею ли выздороветь до института? Врач сказала, чтобы я рассчитывала недели на две в больнице – не меньше.
Что-то у них странное с дед Васей происходит. Ведут себя как школьники, только что за ручки не держатся – или мне показалось? Бабушка хихикает невпопад, а дед и рад, кажется. Или нет?
Я смотрю на лампу под потолком – почему они во всех больницах такие? С отвратительным белым светом, от этого света все становится нежилым и холодным – и койка, и одеяло, и старая тумбочка. Хорошо, бабушка одежду принесла – накидываю одеяло на плечи поверх теплого свитера. Почему в августе такой дубак?
Палатная дверь приотворилась, и в ней появилась темноволосая голова медсестры Оли, она многозначительно кивнула:
– Тут к тебе визитер.
Из-за ее плеча выросла фигура, и сердце неожиданно замерло, а потом сделало длинный жаркий скачок.
– Темка, – я просто смотрю, как он в белом халате, ковыляя на костылях и одной ноге, подходит к кровати.
Возле него тут же оказывается медсестра и ставит рядом стул:
– Присаживайтесь.
Он ей кивнул, сел, аккуратно поставил костыли, оперев их о тумбочку. Медсестра закрыла дверь палаты, и мы остались одни.
– Привет.
– Привет.
От него сильно пахнет табаком, хотя раньше он не курил.
Мы молчим, не зная, о чем говорить.
Когда я была в Москве, бабушка звонила и рассказывала, что Тема приехал. И приехал без ноги, я знала, что мы увидимся, но не предполагала, что так.
Смотрю на него и… странное ощущение – будто бы он, и будто бы совсем другой человек. Загоревший, с отросшими почти до плеч волосами, глаза не печальные, а просто какие-то внимательные, жесткие. И кажется, подбородок стал четче очерчен. Руки… желтоватые пальцы на правой руке – похоже, он много курит, очень короткие ногти с заусенцами, совсем не «школьные» – грубые, рабочие.
– Ты… как? – наконец, спросила я.
Он легко пожал плечами, кивнув на обрубок:
– Вернулся вот.
– Понятно.
Тишина заполнила пустоту палаты, расползаясь холодной паутиной между стен, обвивая уродливые деревяшки костылей.
Я старалась не смотреть ниже сиденья табурета, куда спускалась только одна его нога в брючине и ботинке. Вторая брючина была аккуратно подвернута и заканчивалась выше места, где у всех бывает колено. Господи…
Тишина звенела зыбким эхом, отголосками нашего детства, смешными первыми поцелуями, когда мы сидели теплым маем на скамейке, дышали друг другом, и голова шла кругом – впереди был школьный аттестат, последний звонок и новая, взрослая жизнь.
Я мгновенно отвела взгляд, но он заметил, сжал челюсти – на лице стали подергиваться скулы.
Потом он повернул голову к окну, передернул плечами.
Тишина, будто спелая вишня, налилась болью. Его – за себя, моей – за него.
Артем посмотрел на меня:
– А ты как заболеть-то умудрилась?
Я начала издалека:
– В общем, у меня сестра родилась, я ездила в Москву, маме помогать, обратно позавчера, вот… Сначала на перроне долго ждали, потом в поезде было холодно, в общем…
Мы будто бы стали говорить чуть более расслабленно.
– Ясно, дело нехитрое. Я тут тебе яблок принес и ягод, – Артем указал на пакет, – ягоды в банке – съешь, вкусные, смородина, родня из деревни передала, там красная и черная.
– Люблю смородину, – отозвалась я.
– Я помню.
Тишина дробилась мелкими осколками наших фраз, мы старались ими что-то вспомнить, что-то вернуть, но получалось – не очень. А точнее, не получалось совсем. Будто между нами вот здесь, сейчас в палате встала колокольней нефтяная вышка, где из-за глупости другого ему отрезало ногу.
Артем огляделся по сторонам:
– Да… долго тебе еще тут торчать?
Я тоже огляделась – за окном уже почти стемнело, и включен был только мерзкий верхний свет:
– Врачи говорят, недели две.
– Скукота… – он подтянул к себе костыли, стоящие возле тумбочки, привычно оперся на них, поднимаясь, – ну ты… поправляйся.
Я опешила:
– Погоди…
Он остановился, но садиться обратно на табурет не стал.
Тишина между нами замерла, не решаясь сбыться теплом.
Артем стоял не шевелясь, глядя на меня.
– Т-ты куда так торопишься? – я приподнялась на коленях и протянула к нему руку, пытаясь коснуться.
Дотянулась, коснулась клетчатой рубашки между створок белого халата. Теплый, настоящий, живой.
Он посмотрел на мою ладонь, лежащую на своей груди.
– Ксюш… – и поверх положил свою загрубевшую руку.
Плечам стало горячо, я нелепо балансировала коленями на панцирной кроватной сетке, чувствуя, что вот-вот упаду.
И не удержалась, валясь на него и обхватывая за торс.
Артем пошатнулся, удерживаясь на одной ноге, упираясь костылями в пол:
– Ч-черт, – со смешком он отбросил костыли, придвинул табуретку и быстро сел, я немного оттолкнулась от него и отползла обратно на кровать.
Тишина округлилась и запрыгала по палате упругими мячиками смеха.
– Н-ну, вот тебе и романтика, – хохотнул он.
– И не говори, – подхватила я, чувствуя, как горлу больно смеяться.
Отсмеявшись, мы снова посмотрели друг на друга.
– Слушай, – с силой выдохнул он, – твои письма – это единственное, что меня там согревало. И, Ксюш, ты всегда знала… знаешь, как я к тебе… как я тебя…
Тишина между нами дрожала скрипичной струной, не тронутой смычком.
– Тем… – мне и так говорить было трудно, и слезы… встали в горле, перекрывая дыхание.
– Да что тут… – он провел дрожащей рукой по лбу. – Кто я теперь? Безногий бывший недостудент? – он посмотрел чуть искоса. – А ты совсем красавица стала, Ксюш.
– Ага, особенно сейчас.
– В общем, я попрощаться пришел, – он снова потянулся к костылям, – дома сидеть не могу, мать надо мной кудахчет, тошно – хоть вешайся. Меня дядька, мамин брат, к себе в деревню зовет, говорит, что пристроят куда-нибудь, может, колхозный склад сторожить или пастухом – им как раз нужен, а может, еще куда, хоть на какую-то работу. Я на все согласен, лишь бы дома не сидеть колченогим пнем. Вот посмотрел на тебя, и… ладно.
Тишина вокруг нас сгустилась чернотой безысходности.
Он наклонился, медленно подбирая костыли.
– Знаешь что, хватит! – рассердилась я.
– В смысле? – не понял он.
– В прямом! Хва-тит! – горло враз перестало болеть, и слова вылетали шрапнельной дробью. – И не надо ничего за меня решать. И ни в какую деревню ты не поедешь. Что тебе там делать, историку?
– Да какой я… – он закатил глаза.
– Слушай, мне все равно, – отмахнулась я, – хватит уже из себя делать немощного инвалида!
Артем рассерженно посмотрел на пустую штанину:
– Тебе не кажется, что я – это он и есть – немощный инвалид! Смотри! – он указал на валяющиеся костыли. – Или ты не заметила?!
– Это не заметить трудно, – хмыкнула я в ответ, – я не слепая! Тебе одного раза мало?
– Что? – не понял он.
– Один раз ты чуть не сломал уже свою жизнь, может, хватит? Может, пора исправлять? Я знаю, бабушка обещала похлопотать насчет протеза, только без толку все, если ты решил похоронить себя в какой-то дремучей деревне. Давай-давай, будешь там про тамплиеров коровам рассказывать, пастух!
Тишина откатилась в углы палаты, прячась от искр нашего гнева.
– Знаешь что… – прикрикнул Артем, и в его глазах мелькнули слезы, – да что ты знаешь вообще? Ни-че-го…
– Ну так что теперь? – горло заболело с новой силой, и я перестала кричать, переходя на странное сипение. – Те-перь-то что? Всю оставшуюся жизнь сидеть и жалеть себя? Если ты стремишься спустить свою жизнь в унитаз, то у тебя, надо сказать, отлично получается! А я-то, дура, думала, что, может быть, мы с тобой сможем… – я запнулась, – в общем, я уже не глупая школьница, да что теперь говорить…
Он изменился в лице и снова стал похож на того Темку, которого я знала:
– Погоди, ты правда думала, что я… что мы… что, может быть, мы с тобой? И тебя не пугает, что я безногий?
– А что тут страшного? – я намеренно посмотрела на его один ботинок. – Вторая-то нога у тебя есть? И костыли. И мозги никто не отменял. И в институт ты сможешь восстановиться. Что тут такого?
– Ты чокнутая! – Тема смотрел на меня во все глаза. – За это я в тебя в школе и влюбился.
– Вот уж отличный комплимент! – я улыбалась, чувствуя невероятную усталость внутри.
Гнев улегся, и тишина вернулась, разливаясь слоистым теплым туманом, сохраняя что-то едва родившееся и хрупкое – как чье-то ожившее сердце. Мы молчали.
– На самом деле я не хочу в деревню, – он наконец мотнул головой, – совсем не хочу.
– Не нужно тебе туда ехать, – отозвалась я. – Мы… могли бы попробовать… – я не знала, как сказать дальше.
– Ксюш, – Тема смотрел чуть исподлобья, – мне жалость не нужна, слышишь?
Я хмыкнула:
– А что, я очень похожа на того, кто тебя жалеет?
Он посмотрел на меня внимательно:
– Гм… нет, кажется, нет.
– Я не могу тебе сейчас клясться в вечной любви, – серьезно сказала я, – я просто думаю, что мы могли бы попробовать, если бы захотели… Просто попробовать.
– Ты хочешь? – он не мигая смотрел мне в глаза.
– Да, – я сказала абсолютно честно, – а ты?
– Хочу, – он чуть улыбнулся, – и боюсь.
– Одно другому не мешает, – я пожала плечами, чуть сползая под одеяло.
Тема положил мне руку на плечо:
– Ты удивительная, Ксюшка, просто удивительная!
– Да ладно, – я смутилась, чувствуя, что устала, – я хочу дать нам шанс. Ведь может же получиться.
– Я очень постараюсь, обещаю, – пылко сказал он.
– И ни в какую деревню не поедешь, да?
– Не поеду, – он усмехнулся, все больше становясь похожим на того «школьного» Тему, – я вижу, вижу, что ты устала… Но ты это… ты всерьез про нас с тобой или так, просто чтобы я глупостей не натворил?
Я подумала и сказала честно:
– Наверное, и то и другое. Хватит с тебя уже глупостей.
– Поверить не могу…
– Придется, – слабо улыбнулась я.
Тема окинул меня взглядом:
– Я… приду еще тебя навестить, ладно? Ты это… отдыхай, набирайся сил. И выздоравливай скорее.
– Ладно, – я выпростала из-под одеяла руку и протянула ему, – принеси мне какую-нибудь книжку интересную, а то я дома все уже перечитала.
– Принесу, – он коротко кивнул, наклонился и приложил мою руку к своей груди – так же, как я это сделала полчаса назад, – слышишь? Стучит.
Я слышала:
– Стучит.
Валики костылей легли ему под мышки:
– Я ягод тебе еще принесу и письмо тебе напишу. Просто так. Про тамплиеров. Надо же историю вспоминать.
– Давай-давай, рыцарь, – одними губами прошептала я, – пока.
Артем вытянулся и бодро заковылял к выходу, обернулся:
– Пока.
Аккуратно открыл чуть поскрипывающую дверь и вышел из палаты.
А тишина осталась. И стала абсолютной и темной – через пару минут я провалилась в сон.