Как только мы пришли на кухню и молча взялись за оставленные дела, тут же снова зазвонил телефон – и снова межгород.

Мы переглянулись.

– Наверное, он что-то забыл, – бабушка указала в сторону прихожей.

– Черт бы его побрал, – буркнула я и пошла к аппарату.

– Алло! – чуть резче обычного сказала я в трубку.

– Ксюшка! – выдохнул теплый голос отца.

– Пап? – удивилась я и тут же крикнула бабушке: – Это папа! – и снова ему: – Все хорошо?

– Мама, – он зазвучал глуше, – мама сегодня днем родила девочку. Я только оттуда…

– Погоди, – я опешила, – как? Ведь рано еще…

– Что? Что там? – бабушка стояла рядом с полотенцем на плече.

– Так вот получилось, раньше срока, ночью начались схватки, мы все думали – ложные, поехали в больницу, там врачи старались остановить, но ничего уже нельзя было сделать, отошли воды…

– Погоди, – бабушка протянула руку к трубке.

– Пап, говори громче, – я отняла ее от уха, и мы с бабушкой обе стали слушать, склонив головы друг к другу.

– Привет, Алексей, – быстро сказала бабуля, – что там? Как Люся? Что?

– Рас-сказываю, – он старался унять дыхание, – родилась у нас сегодня девочка, 2650, 48 сантиметров, врачи говорят, маленькая, потому что раньше, но все равно все хорошо.

– Де-воч-ка, – нараспев сказала бабушка, чуть толкнув меня локтем, – Ксюшка, у тебя сестра родилась. Де-воч-ка… Как Люся?

– Состояние среднее, – папин голос уплывал в телефонный хрип.

– Среднее? – не поняла я. – Это что значит, пап?

– Там какие-то сложности были во время родов, мне не говорят, сказали, пока в реанимации – средней тяжести.

– Господи, – я приложила руку к груди, – в реанимации – это же очень плохо, да? Я не понимаю.

– Я тоже, – он старался говорить громче, – вас плохо слышно.

– И тебя, – почти прокричала бабушка, – что сказали врачи?

– Что с девочкой все в порядке, а у Люси была кровопотеря. Сейчас она в реанимации. Сказали, все будет хорошо, не пустили, нужен отдых и покой. Девочку докормят смесью. Может быть, завтра смогу прорваться.

– Пап! – сквозь потрескивание и шум мне хотелось до него докричаться. – Я приеду!

– Связь ни к черту! – кажется, он совсем перестал нас слышать.

– Я приеду! – кричала я, через хриплый треск. – При-е-ду! Завтра!

– Я позвоню, – отрывисто говорил он, – поз-во-ню, как будут новости. Не слышно ничего!

Папа отключился.

Еще секунду я вслушивалась в короткую отрывистую пустоту, потом тоже положила трубку. Посмотрела на бабушку, пытаясь соображать…

– Надо за билетами. Сколько времени? – кинулась в кухню посмотреть на часы, которые показывали восьмой час. – До скольких они работают? Кассы на вокзале? Ты не знаешь? Ба? А деньги? У нас есть деньги? Или самолет? Летают же еще самолеты? Или нет?

Бабушка сначала молча смотрела на меня, потом подошла и заключила в объятия:

– Ш-ш-ш-ш… завтра съездишь за билетами.

– Но как же… – я отодвинула ее.

– Зав-тра, – тихо и раздельно сказала она, – мама твоя все равно в больнице, к ней не пустят, одну малышку на второй день не выпишут, отец по возможности там будет пропадать. Что тебе делать в пустой квартире? Изводиться ожиданиями?

Я задумалась:

– Ну… я не знаю, может, отцу помогу или… – мне хотелось что-то сделать, не сидеть на месте, пока мама в реанимации. Слово-то какое! Я на мгновение зажмурилась, пытаясь НЕ представлять маму, увитую какими-нибудь трубками и капельницами, лежащую без сознания в реанимации… бррр… Хотя отец не говорит, что без сознания, но все равно страшно.

Видимо, у меня все было на лице написано, потому что бабушка снова сделала ко мне шаг, легко приобняла и погладила по голове:

– Все будет хорошо, не волнуйся ты так, Алексею же сказали, что состояние средней тяжести, а значит, не тяжелое. После родов у всех состояние «средней тяжести» – это вообще ничего не значит. Он нам завтра перезвонит. Завтра с утра поедешь на вокзал и спокойно возьмешь билеты, слышишь. Нечего сейчас впопыхах и сгоряча.

Я чуть выдохнула:

– Ладно. Наверное, ты права, просто… не могу я сидеть сложа руки, когда…

– Когда что? – бабушка медленно направилась обратно в кухню. – Пойдем-пойдем. Давай все-таки ужин приготовим и поедим, потом чайку попьем.

Говорила она размеренно и спокойно, как-то уютно, по-домашнему. И буря внутри немного улеглась. Я подумала, что если бы было и правда что-то страшное, то отец бы не стал скрывать, а сказал бы прямо как есть. Поэтому может и правда – завтра с утра съездить, купить билет и вечерним укатить в Москву. Послезавтра утром буду уже у них. А там, глядишь, и маму с ребенком выпишут. Ре-бе-нок… девочка. Моя сестра. Кто бы мог подумать! Многие в моем возрасте уже детьми обзаводятся, а я вон – сестрицей! Все у меня не как у людей, то какие-то кровные дядья обнаруживаются, то сестры крошечные рождаются.

– Сейчас, – бабушка ушла к себе в комнату и вернулась с бутылкой, – клюквенная настойка, давай-ка выпьем по чуть-чуть за здоровье нового человечка и ее мамы.

Я улыбнулась:

– Да, новый человечек. Интересно, как она выглядит? На кого похожа?

– Мне тоже ужасно интересно, – бабушка достала маленькие рюмочки и разлила в них розоватую настойку, – маленькая торопыга – июньская, летняя. Ну, давай, пусть у этой девочки в жизни будет хороший светлый и длинный путь. И пусть ее мамочка поскорее поправляется.

– За них обеих! – мы чокнулись.

Я залпом выпила настойку – тепло прокатилось по горлу и улеглось уютным клубком в животе.

– Слушай, а папа не сказал, как назвали, – я достала из шкафчика сушки, – будешь?

– Угу, – кивнула бабушка, наливая еще по рюмочке, – что-то уже и есть расхотелось. А тебе? Сушки будут в самый раз. Может, поставишь чайник?

Я налила воды, чиркнула спичкой – чайник плоским дном встал на свое место. Маленькой мне всегда казалось, что если на плите стоит чайник, а под ним расползаются голубоватые лепестки, то все будет хорошо, значит, жизнь продолжается – и снова запахнет вкусной заваркой, лимоном, и мама с папой сядут пить чай. А мне можно будет забраться к папе на колени, отхлебывать свое теплое молоко и слушать, как они разговаривают. У папы на коленях всегда было хорошо – безопасно и правильно. Многие дети терпеть не могли теплое молоко. А я всегда любила. До сих пор люблю.

Скоро на папиных коленях будет сидеть другая девочка. И так же пить молоко. И слушать, как они разговаривают… мне вдруг стало грустно. Кажется, я совсем выросла.

Несмотря на то, что я уже училась в институте, только сейчас до меня дошло, что я совсем не ребенок. Больше не ребенок. Может быть, именно для этого понимания у меня должна была появиться маленькая сестра?

И приезд Темы, и Вацлав – вдруг стали неважными, хотелось одного – увидеть быстрее маму. И понять, что она поправится и все будет хорошо. Это странное «состояние средней тяжести» не давало мне покоя. Завтра с утра поеду за билетом.

Поезд медленно подкатывал к платформе, я искала глазами коренастую фигуру отца.

Вчера он позвонил ближе к вечеру и сказал, что маму завтра (а значит сегодня), если все будет хорошо, переведут из реанимации в обычную палату. А с малышкой все в порядке, ест за троих и растет на глазах, даже кувез не нужен.

– Пап! – я замахала ему рукой, стуча в закрытое окно.

– Девушка! – одернула меня пожилая полноватая проводница. – Ну что вы!

– Извините, – смутилась я.

Поезд наконец остановился, и сонные пассажиры, прихватив тюки и чемоданы, готовились к выходу.

Проводница оглядела всех, как цыплят, тяжко вздохнула, вышла первой, протерла ручки холодных перил и встала рядом.

Отец подошел к вагону, увидел меня, улыбнулся:

– Сейчас-сейчас, – он сначала подал руку женщине впереди меня, а уж потом подхватил мою сумку, – ого, тяжелая! Ты, никак, там камни везешь?

– Книги, – я улыбнулась и обвила его шею руками, – привет, пап, как же я соскучилась!

– Я тоже! – он чмокнул меня в щеку.

Я его оглядела – помятый, небритый, синяки под глазами. И, кажется, волос на голове стало меньше. Он выглядел явно уставшим. В брюках, на которых почти разошлись стрелки, но в свежей рубашке и летнем светло-сером пиджаке.

– Как мама? – тут же спросила я.

– Еще сегодня не был, – он пожал плечами, – рано. Пойдем вместе, в часы посещения?

– Конечно! – тут же отозвалась я.

Большая сумка перекочевала на его сильное плечо, и у меня осталась только маленькая.

– Если маму перевели, то в часы посещения – пустят.

– Ох, пусть бы перевели, – я обернулась к нему, – пап… как ты сам-то? Вот, теперь у тебя еще одна дочка.

– Слушай, сам не верю. Я ее и не видел еще, может, сегодня получится полюбоваться. Мама мне уже кучу записок написала, – он достал из кармана, – вот.

Мы шли к его машине, стоящей на стоянке около вокзала. Я взяла из его рук одну небольшую бумажку:

«А. Лаврову. Все хорошо, не волнуйся, капельницу поставят. Малышка в порядке. На тебя похожа. Твоя Люся».

Еще одна записка, вероятно, написанная еще раньше и сразу после родов пляшущим нетвердым почерком:

«Лаврову. У нас девочка. Люблю тебя. Твоя Люся».

Дальше я читать не стала – было как-то неловко. Слишком личное.

Московское утро пахло совсем по-другому. С примесью поездного запаха – машинного масла, рельсов и вокзальной суеты. Где-то торговали жареными семечками, я втянула носом вкусный запах, и мне страшно захотелось:

– Пап, тут где-то семечки продают, может, купим?

– А? – кажется, он был занят своими мыслями. – Да, давай.

И точно – как только мы свернули за угол, тут же увидели трех тетушек, стоящих рядком, холщовые мешки с семечками лежали на скамейке перед ними.

– Почем? – мы с отцом подошли ближе.

– А как всегда, – заворковала седовласая торговка с накрашенными губами, – 10 – большой, 5 – маленький.

Мы пощелкали парочку у одной, другой и третьей и выбрали плотные пузатые семечки у тихой неприметной женщины. Папе она насыпала в карман маленький стаканчик за 5 копеек, а мне в газетный кулек большой – за 10.

– Ну что, твоя душенька довольна? – поддел меня локтем отец, когда мы отошли от торговок.

Эту фразу он говорил мне в детстве часто, и моя «душенька» чаще всего была действительно довольна.

– Угу, – я кивнула.

Постарел папа. Только сейчас я заметила, что виски у него почти все седые, возле глаз морщины, и под небритым подбородком на шее складка. И рубашка на нем сидит слишком плотно – располнел.

Они жили на Речном вокзале, среди новостроек, папе дали хорошую двухкомнатную квартиру на седьмом этаже панельного дома новой планировки. У них была большая кухня, довольно просторный коридор, гостиная, в которой обычно я спала, когда приезжала, и их маленькая спальня.

Когда мы поднялись на лифте к ним домой, оказалось, что произошла перестановка – большая гостиная превратилась в спальню-детскую, где на полу лежали разобранные части детской кроватки, на кухне приткнулся крошечный раскладной диванчик, больше похожий на удлиненное кресло, ну и в их прежней спальне пока стоял только диван, который раньше жил в гостиной. Всюду валялись какие-то вещи, коробки, стопки книг и газеты.

– Ты пока тут поспишь, – он указал на диван, – ладно?

– Конечно! – лучше диван в маленькой комнате, чем кресло на кухне.

– Не успели ничего, – пояснил папа, – мы же думали, что наша барышня появится на свет ближе к началу августа.

Я оглядела комнаты:

– Пап, давай я буду что-нибудь помогать? Ты еще, наверное, и работаешь?

– Взял отпуск за свой счет на неделю. Но больше недели точно не дадут, план горит, – он тоже оглянулся на бардак, – в общем, надо все убрать, вещи разложить в шкаф, ну и еды какой-нибудь приготовить, а я кроватку пока дособираю.

Мы пошли к маме ближе к вечеру, как и собирались, днем папа позвонил в роддом и узнал, перевели ли ее в отделение, – оказалось, да, перевели. Мы прихватили всяких вкусностей и отправились в разрешенные часы посещения.

Мама – бледная, слабая, но улыбающаяся, еще не вставала и была ужасно мне рада. Мы обнялись, расцеловались.

Помимо мамы, в палате лежали еще три роженицы, поэтому мы сели близко к кровати и разговаривали шепотом.

Она рассказывала, как малышка энергично сосет грудь и как она давным-давно позабыла это странное ощущение. И что теперь ей кажется, что со мной такого не было вообще, хотя она меня кормила едва ли не до года.

– Погодите, – мама посмотрела на простенькие настенные часы, – скоро время кормления, принесут – увидите.

И точно – минут через десять в дверях появилась большая тетка в халате и белой косынке, перед собой она на тележке катила младенцев. Они лежали аккуратными столбиками в ряд. И один истошно кричал, остальные – спали.

Посмотрев на бирочку рядом с кроватью, тетка выдала маме молчащий столбик:

– Лаврова?

– Да-да, – мама кивнула.

– И давай, поднимайся, – назидательно сказала тетка, оглядывая нас недобро, – нечего залеживаться, хуже будет, расхаживаться надо.

– Хорошо, – послушно ответила мама, принимая на руки дочку.

– Ну, вот какие мы красивые, – она чуть отодвинула пеленку, наезжающую малышке на лоб и щеки.

– Господи… – папа стоял, приложив руки к груди, – такая красавица.

У него на глазах показались слезы, он шагнул вперед, не замечая, как отстраняет меня:

– Люся, Люсенька, у нас де-воч-ка, доченька, – он приблизился к малышке, которая, почувствовав запах молока, заерзала, выворачиваясь из пеленок. Ее личико мгновенно побагровело.

– Тише-тише, маленькая, тише, – заворковал отец, глядя на маму, – ее кормить нужно, да?

– Да, – мама лучезарно улыбалась, водя по губкам девочки мизинцем, который та тут же попыталась ухватить, – смешная, да?

Мне вдруг стало холодно. Они словно забыли обо мне и смотрели только друг на друга и на новорожденную. Будто бы мне в их семье места не осталось.

Девочка снова закряхтела, посасывая мамин мизинец – слабая замена соску с молоком.

– Ладно, я пойду, – папа шагнул назад и остановился, случайно коснувшись меня рукой, посмотрел на меня, несколько удивленно, смутился и поправился: – Мы пойдем. И завтра придем обязательно. Что тебе принести?

– Ничего не надо, – мама смотрела на соседок по палате, которые стеснялись кормить грудью своих детей при мужчине, и заторопила нас: – Идите, идите…

– Пока, мам, – я подошла к ней и коротко поцеловала, – если хочешь, я у вас останусь ненадолго и помогу тебе с малышкой.

– Это было бы здорово, заинька, – она чмокнула меня в щеку, – ну, до завтра.

Почему младенцы такие уродливые? И почему все говорят, что они красивые? Сморщенное красное лицо, широченный нос, узкие щелочки глаз – что в этом может быть прекрасного?

И папа… мой сильный, большой папа, серьезный инженер и даже начальник, чуть не плакал, глядя на такую «красоту». Неужели я была такой же?

Маму с малышкой выписали через три дня, а вернулась я домой в Минск еще через полтора месяца – в середине августа. Девочку назвали Полей. И мы все привыкали к новому семейному имени. Полина Алексеевна Лаврова – звучало вполне себе.

В эти полтора месяца я была не старшей сестрой и уж тем более не дочерью своей мамы, а боевой единицей, ухаживающей за ребенком.

Через пару недель Поля перестала напоминать крошечного сморщенного старичка и стала вполне симпатичным младенцем, действительно очень похожим на отца – тот же разрез глаз, тот же каштановый пушок на голове и даже контур подбородка – отцовский. Он малышку обожал, и как только приходил домой, тут же кидался к ней: «Где моя сладкая девочка?» и, глядя на меня, спрашивал: «Как себя сегодня вела моя ненаглядная доченька? Никто ее не обижал?» Один раз я ему робко сказала, что, вообще-то, я его доченька тоже. На что он закатил глаза и ответил: «Разумеется!»

Мне хотелось домой, я смертельно устала. Мама поправлялась медленно, папа пропадал на работе допоздна, а я была молодая и здоровая, поэтому основная нагрузка по уходу за ребенком лежала на мне. Я ее докармливала из бутылочки, ходила гулять, пока мама днем отсыпалась и занималась стиркой и уборкой. Мама ее кормила и готовила на всех еду. По ночам мы с ней дежурили, спя бок о бок в гостиной. Папа оккупировал диван в их прошлой маленькой спальне – ему нужно было ходить на работу, а значит, быть хотя бы относительно бодрым и свежим.

Через пару недель дни стали совершенно одинаковыми, и я не различала, понедельник сегодня или четверг.

Тетушки, которые сидели в парках на скамейках, часто говорили мне: «Какая молодая мама!», и когда я отвечала: «Я сестра!», тут же рассыпались в комплиментах: «Какая умничка! Мамина помощница!» Я вяло улыбалась, кивала и стремилась укатить с коляской побыстрее. Мне не хотелось быть ни «умничкой», ни «помощницей», а домой. К своей бабушке, которая, кажется, только одна спрашивала меня в редких коротких телефонных разговорах: «Как ты, милая?» Для нее я по-прежнему была внучкой.

В середине августа, когда отец сажал меня на поезд, идущий в Минск, лил проливной осенний дождь. На общесемейном собрании было решено дать мне немного отдохнуть перед вторым курсом института. Холод пробирал до костей. Я не надела предложенную мамой осеннюю куртку, предпочитая уезжать в том же, в чем и приехала в конце июня – в летнем платье, правда, натянула поверх кофту.

Папа перетаптывался с ноги на ногу, держа над нами зонт:

– Ну и дубак!

– И не говори, – на самом деле я замерзла невероятно, но из какого-то глупого упрямства храбрилась и делала вид, что мне не холодно.

– Ой, просто не могу, – он сдернул с плеч свою куртку и накинул на меня, – ну как маленькая, право слово!

– Да ладно, – смутилась я, – просто не хочу с собой лишние вещи тащить.

– В поезде еще точно не топят и будет холодно, – он посмотрел в сторону уходящих вдаль рельсов, – пора бы уже ему появиться.

Я посмотрела на часы:

– Скоро.

В папиной куртке стало теплее, но мне было жалко на него смотреть – он начинал подрагивать в одной рубашечке.

– Пап, иди в машину, не волнуйся, сяду я в поезд, не Полина же я в самом деле!

Он оглядел меня с ног до головы:

– Да, не Полина. Совсем ты взрослая у меня стала, Ксюшка, – он переложил зонт в другую руку и погладил меня по плечу, – нагрузили мы тебя хлопотами в этот месяц будь здоров.

Слезы защекотали в горле, мне было ужасно приятно, что он наконец это заметил.

– Эх-эх, – продолжил он, – даже толком не поговорили с тобой – как ты живешь там без нас? Ты уж не обижайся, ладно? Малышка вот…

Я крепко его обняла, стараясь не заплакать:

– Ну что ты, пап, мы же семья как-никак.

Он обнимал меня холодными руками:

– Спасибо, Ксюшка, без тебя мы бы точно не справились. Я на работе целыми днями, будь она неладна, а маме одной пока трудно.

– Скоро бабушка приедет, поможет, а там и Поля немножко подрастет.

– Ну да.

Поезд загудел, издалека оповещая всех о своем прибытии. Промокшие пассажиры засуетились, подходя к дверям вагонов.

– Замерз ты совсем, – я скинула куртку.

– Брось, я сейчас в машине печку включу, а ты возьми с собой в поезд, пригодится, – он поправил тяжелую сумку на плече, – пойдем.

Проводницы старались быстро проверить документы и впустить замерзших и мокрых людей в теплые вагоны.

Дождь, отскакивая от асфальта, брызгал нам на ноги.

– Пап, я люблю тебя, – я снова обняла его, – я после зимней сессии приеду.

– Обязательно! – он прижался ко мне влажной щекой. – И я тебя, дочь! Учись хорошо и не болей!

– Ладно, – я выскользнула из-под его зонта и подошла к вагону, – малышку в носик поцелуй.

– Она по тебе будет скучать, – папа махал рукой.

– Проходите, девушка, – строго сказала молоденькая проводница.

– Да-да, не задерживайте, – тут же подхватил дядька, стоящий за мной.

Я взялась за мокрую холодную железную ручку, папа поставил в вагон сумку, я зашла внутрь, обернулась и снова помахала ему рукой:

– Я тоже буду скучать. По всем вам.

Дядька, идущий за мной, многозначительно кашлянул, и я прошла дальше.

Папа оказался прав – в поезде было по-осеннему промозгло и холодно. И его куртка, хоть и сырая, все равно пригодилась. Одеяла и подушки тоже были отсыревшими, и согреться в них не было никакой возможности, несмотря на то, что я выпила пару стаканов горячего сладкого чая. Дорога домой оказалась неприветливой и долгой.

В Минске дождя не было. Дед Вася встретил меня на вокзале, быстро отвез домой и вернулся на работу. Дома не было никого. Бабушка была на работе тоже. Я позвонила ей в архив и сказала, что вернулась.

Болела голова, было как-то вяло и сонно. Недолго думая, я быстро приняла душ и легла в кровать. Есть не хотелось. Кажется, как только моя голова коснулась подушки, я мгновенно уснула. А разбудила меня уже бабушка, пришедшая с работы.

– Бабуль, сколько времени? – я шевелила пересохшими губами.

– Седьмой час, – она смотрела на меня встревоженно. – Ксюш, кажется, ты горячая, – она потрогала меня по щекам, положила руку на лоб, – болит что-нибудь?

– Гм… – голова была туманная, – можно мне воды? – ужасно хотелось пить.

А сглотнула и почувствовала, что во рту язык будто деревянный и внутри горла что-то опухло. Но почему-то не болело, а скорее мешало.

Бабушка принесла из кухни грибной воды и градусник:

– Давай температуру померяем.

– Все нормально, – я моргала, пытаясь сфокусироваться, – это я просто устала.

– Давай-давай, – настояла она.

Я послушно засунула термометр под мышку, легла на подушку и снова стала будто бы засыпать.

– Ксюш, Ксюша… – растолкала меня бабушка.

– А? – я открыла глаза, было неприятное ощущение, что в них насыпали горячего песка.

– У тебя высокая температура, – она держала в пальцах градусник. И когда успела его вытащить? – 39,1.

– Что? – мне вдруг стало холодно, я хотела укрыться. – Давай завтра, я замерзла.

– Это потому что ты горячая, – бабушка стащила с меня одеяло, – вставай.

Я вдруг рассердилась – зачем она так со мной? Я просто хочу спать, а она меня заставляет что-то делать.

– Бабуль… ну чт-то ты… – холод сковывал изнутри, он приторно разливался по телу, сгущая и замедляя кровь, заставляя меня дрожать.

– Сейчас… – она ушла, а я тут же опустилась на подушку и зарылась в одеяло. Хотелось спрятаться в какую-нибудь берлогу и скорее уснуть.

– Ксень, не спи! – сквозь дрему послышался ее резкий голос. – Садись, я тебя водкой оботру.

– Господи, да что ж такое! – я села. – Можно мне просто поспать?

Было ощущение, что в горле застряла еда и я никак не могу ее проглотить. Стало тяжелее дышать – будто бы воздух вдруг сгустился в густые комья и не вдохнуть, не проглотить.

– Вот тебе таблетки, – у бабушки на ладони лежало два белых кругляшка, – аспирин и анальгин, пей.

– Хорошо, – я с трудом проглотила, запивая водой.

Невзирая на протесты, бабушка стащила с меня одежду и, пока я тряслась от холода, все-таки обтерла меня водкой. Стало легче – в голове слегка прояснилось.

– Спасибо, бабуль, – я посмотрела на нее с благодарностью, – кажется, я заболеваю.

– Похоже, ты уже заболела, – она села рядом со мной на кровати, – я сейчас чаю с медом тебе сделаю – выпей. Что болит?

– Гм… горло, – я прислушалась к собственным ощущениям, – даже не болит, а знаешь… как будто распухло внутри.

– Эх-эх, – вздохнула она, – хоть бы не ангина.

– Тебе же ехать через три дня, – я вспомнила, что бабушка взяла отпуск и должна была ехать в Москву, сменяя меня на помощь маме, – так что мне нужно быстрее поправиться.

– Это точно, – она потрогала меня по лбу, – все равно есть, – давай-ка еще измерим.

Я послушно сунула градусник под мышку.

– Чай, – бабушка встала и ушла на кухню.

Не дождавшись ее, я уснула – мне снилось, будто плыву я в крохотной серебристой лодочке по реке – впереди закатное солнце, река от него становится розово-золотой и жаркой, жаркой, жаркой… Солнце не переваливает за горизонт, а увеличивается, заполняя собою все небо, и я плыву в этой маленькой лодке без весел, прямо в горячее светило…

– Ксюш, Ксюшенька… – приходит голос издалека, – девочка моя, Ксюшка…

Резкий гадкий запах бьет в нос – что это? Нашатырь?

– М-м-м-м?

– Вставай, давай собираться, – голос исходит из самого солнца.

Кажется, я сажусь в кровати, и желто-багровое светило откатывается обратно в сон – вокруг остается только моя комната и за окном – ночь.

Бабушка смотрит на меня – в ее глазах страх.

– Ч-что? – я пытаюсь говорить, но не получается, горло сдавливает болью, и слюна течет изо рта на шею.

– Может быть, носилки? – спрашивает чей-то мужской голос.

Я моргаю, не понимая, что нужно этому чужому человеку и откуда он тут? Дышать трудно, в горле комом стоит вязкая боль.

– Поедем в больницу, – суетливо говорит бабушка. Ее лицо странно меняется, становясь совсем старым и некрасивым, она рывком поднимает меня с постели. – Ксюш, пожалуйста, вставай, нужно одеваться.

– Вы не волнуйтесь, – говорит тот же дядька бабушке, и только сейчас я замечаю, что он в белом халате. Он садится возле моей постели на стул и смотрит на меня ласково. – Мы сейчас сделаем тебе укол, Ксеня, а потом поедем в больницу. Бабушка говорит, ты в медицинском учишься?

– Угу, – киваю я, наконец соображая, что бабушка вызвала мне «Скорую».

– Когда мы приехали, ты была без сознания, – поясняет доктор и поворачивается к другому человеку в белом халате: – Володя, дай инструменты. – Открой, пожалуйста рот, мы тебя осмотрим, – и к бабушке: – Когда стало плохо? Какая температура? Как долго…

Дышать тяжело, болят и горло, и почему-то уши. Кажется, я и слышать стала хуже, звуки какие-то мутные, круглые, будто бы выкатываются из других людей и висят себе в воздухе, не проникая в меня.

Включили верхнюю лампу, настольную и торшер, чтобы было светлее, врач светил мне в рот отраженным зеркальцем, и меня едва не вырвало. И снова мне сунули градусник.

– Так-так… – он ощупывал лимфоузлы, – неважно, совсем неважно, – потом аккуратно достал из моей подмышки термометр, – ого! 40,5. Многовато.

– Доктор… – бабушка сидела в кресле, приложив руку к груди.

– Ангина, – обернулся он к ней, – нужно ехать, – и ко мне: – Мы же не хотим доводить до всяких ненужных глупостей вроде реанимации, да, коллега?

Я смутилась от такого обращения – ну какая я ему коллега?

– Сейчас уколем и поедем.

В первый раз меня забирали на «Скорой помощи», в первый раз среди ночи, в первый раз я оказалась в больнице как пациент.

Это было странно. И как-то стеснительно. Мне было очень непривычно, что вокруг меня столько суеты. Сначала бабушка бегала и собирала мне какие-то вещи, тапки, пижаму, чашку, ложку… Потом уже в больнице сначала мы долго ждали в приемном отделении, потом меня смотрели несколько врачей, многозначительно кивая, потом…

Я засыпала уже под утро, когда пришла сонная красивая медсестра, посмотрела на меня, подмигнула накрашенным глазом:

– Ну что, полегчало?

– Угу, – я кивнула.

Шея затекла от долгого лежания на спине с капельницей в левой руке.

Медсестричка легко достала иголку:

– Отлично прокапали, попробуй поспать.

– Спасибо, – прошептала я, свернулась калачиком и мгновенно уснула на больничной сетчатой кровати.