Капли стекают по лицу, я трогаю виски, скулы, кожа совсем другая – я постарела. Так быстро. Так незаметно. И он постарел.
Стою, уткнувшись лбом в холодный кафель, и струи воды льются мимо, мимо… Смахиваю кроткие брызги с бровей, с ресниц.
Словно во сне вспоминаю тот костер в полесском лесу, где мы оба молодые, бесстрашные и влюбленные дураки. И я уже ношу под сердцем его дочку. Он в нелепых коротких штанах и шинели с чужого плеча. Такой невозможно красивый, что глаз не отвести, не насмотреться. И мы собираемся уплыть в дальнюю страну за тридевять земель, оставить наши родины, наших близких только затем, чтобы быть вместе. Жжем сырые поленья и улыбаемся друг другу, согретые золотистым светом от костра.
Если бы он утонул тогда на болоте или если бы я его застрелила еще раньше, ведь я целилась хорошо и не попала только потому, что спешила, – ничего бы этого не было.
Осколки, осколки, осколки… такие острые. От них – больно.
Я говорила с ним… как же я много и долго говорила с ним потом, после того как дед Мирон сказал, что его застрелили. Мысленно угадывала слова, которые бы он точно сказал нашей только родившейся девочке. Желала нам с ней «доброй ночи» его голосом. Обнимала себя руками и шептала: «Держись, я с тобой!» – после первого убитого мной немецкого солдата. И представляла – его. Всегда – его.
И когда ложилась в кровать с Васей, представляла, что это его руки обнимают меня, его губы целуют.
Почему мертвые всегда лучше тех, кто рядом? Всегда живее?
Я прожила все свое время с его незримым фантомом, призраком, которого любила больше всех живых.
Вася очень старался быть со мной, но не смог. Не смог быть третьим. Потому что третий – всегда лишний.
Вода все льется и льется. И кажется, вместе с ней утекают последние капли чувств к этому большому никчемному человеку, которого я встретила в Варшаве, – расколотому напополам виной и стыдом. Он оказался совершенно не похож на того призрака, которого я любила все эти годы. Только сейчас, когда я воочию увидела его живым, он наконец потерял свой воздушный, бесплотный облик, живущий во мне столько лет.
Может быть поэтому я не стала ему писать и встречаться, еще тогда, почти двадцать лет назад, когда узнала, что он жив, а вовсе не потому, что он был женат? Любовь к фантому – большая и легкая, даже если болеешь ею, потому что можешь вылепить ее такой, какой тебе нравится. С мертвыми просто, их можно сделать идеальными. С живыми сложно.
Анджей-Анджей… какой же ты оказался пустышкой. Зачем ты вообще меня позвал? Ты так и не вырос. Не вызрел. Маленький мальчик, отчаянно жаждущий прощения. И первые два дня были просто красивой декорацией – ничего не значащей и пустой.
Я инстинктивно обняла себя за плечи, пытаясь согреть, и по давней привычке представила, что это его руки обнимают меня, и тут же их отдернула. Нет. Не хочу. Больше – не хочу. Пусть мои руки обнимают меня, не его. И снова положила ладони себе на плечи – у меня есть я. А его у меня больше нет. И не было никогда.
И стало чуть теплее, хотя пустота внутри еще зияла обугленными краями. Все-таки нельзя создавать из других людей собственный мир – нель-зя. Даже из самых близких, даже из самых лучших, даже из мертвецов, которые всегда самые лучшие и самые близкие. Рано или поздно они упадут с пьедестала в черную бездну. И утащат тебя за собой.
День назад он рыдал, уткнувшись, будто в последнюю пристань, в мои колени. И дело было не в его любви ко мне, конечно, нет. Если бы он меня любил – то пощадил бы, пожалел, не писал бы мне вовсе и доживал век один на один со своей виной. Но… нет, ему нужно было прощение, отпущение тяжкого греха, жить с которым ему дальше было невыносимо. Обо мне он и не думал.
– Ба, с тобой все в порядке? – постучалась в дверь внучка.
Я закрыла воду:
– Да, все хорошо, не волнуйся, я скоро.
Я еще немного постояла, глядя, как пар клубами вьется к потолку – почти как у деда Мирона в баньке… Стиснула зубы – в тот день, когда Сашко оттащил меня туда, там было натоплено и жарко. И пар так же клубами вился к низкому потолку. И до того как Сашко вошел в дедов двор, мы с Анджеем мылись в натопленной баньке и занимались любовью. Нам было весело и жарко вдвоем. А через полчаса он меня предал – увидел, как в этой же баньке меня насилует чернявый цыган, и не сделал ничего.
«Все-все, перестань. Прекрати себя изводить, если ты сама себя не пожалеешь – кто тогда?»
Вася. Холод внезапно закончился, когда я подумала о Васе.
Сейчас… Он ведь не знал, куда я ездила и зачем, но просто встретил. И ужином накормил, и домой отвез.
Пустота внутри перестала быть такой обугленно-ледяной, но все-таки осталась пустотой.
«Вася хороший, очень хороший и любит меня. Только вот я его – нет».
Пустота заполнилась печалью.
Следующий вечер наступил быстро – хорошо все-таки не учиться. Полдня я била баклуши и читала просто книгу для развлечения, а не учебник, чему радовалась невероятно, потом сходила в магазин за продуктами, и уже из магазина дала крюк и зашла к Путягиным.
Открыли мне после первого звонка, казалось, мама Артема дежурила у дверей. Когда я ее увидела, то сразу поняла, что что-то не так – она стояла перед дверью в летнем цветастом халате, разношенных сандалиях, в руке держала сетчатую авоську – явно намереваясь пойти в магазин. Полноватая женщина с растрепанными седыми волосами, выбившимися из заколотой шпильками кички, и сероватым лицом. Глаза, которые когда-то были голубыми, сейчас казались мутными и не выражали ничего.
– Ел-лена Гавриловна… что-т-то случилось? – от мгновенно нахлынувшего волнения я стала запинаться, – что-то с Темой?
– Он возвращается, – сказала она совершенно бесцветным голосом.
– Возвращается? – не поняла я. – Так это же хорошо… наверное. Или…
Она смотрела на меня такими глазами, что захотелось съежиться, свернуться улиткой.
– Из госпиталя.
– Что случилось? – сердце сжалось. – Он заболел? Почему из госпиталя? Из какого?
– Нет, – она взяла с тумбочки ключи. И я не поняла, на какой вопрос она ответила.
Мы так и топтались в коридоре, и я не понимала: она хочет со мной говорить или хочет побыстрее меня выпроводить.
– Елена Гавриловна, давайте присядем и вы мне все расскажете.
– Некогда усаживаться, – она сверкнула на меня глазами, – звонил его бригадир, сказал, что Темку отправят на следующей неделе. Телеграммой сообщат день и время. На самолете прилетит. Аж из Москвы, – в ее голосе была странная гордость.
– Погодите… – я чувствовала, как липкая мелкая дрожь поднимается по спине к плечам, – я так и не поняла – что случилось-то?
Она молчала, плотно сжав побелевшие губы.
– Е-ле-на Гаври-ловна… – я сделала шаг назад, невольно выставляя руки перед собой, будто хотела отодвинуть дальше то, что она собиралась мне сказать, и уперлась спиной в закрытую дверь.
– Н-ногу… – ее глаза потемнели, наполнившись горем, – н-н-ногу ему оторвало… Несчастный случай там у них какой-то вышел.
Она, наконец, посмотрела на меня.
– Гос-по-ди… – я вдавилась спиной в дверной пласт, – к-к-ак? Как это так?
– Так! – крикнула она. – Вот так!! Вот так, так!! Не поехал бы он в этот Хантийск, остался бы целым… – ее губы задрожали, она плюхнулась на низенький пуфик и закрыла лицо руками. – М-м-а-а-альчик мо-о-ой, мой ма-а-а-альч-чик… – плечи затряслись в рыданиях.
– Елен… Гавриловна, – я не узнавала свой голос, – Елен… – я сделала к ней шаг, присела на корточки и попыталась обнять.
Она тут же сбросила мои руки:
– Ч-ч-то? Ч-что ты хочешь? Ч-т-т-о?
В ее глазах сверкала ярость. Я отшатнулась, потому что мне показалось, что она сейчас меня ударит.
– Из-за тебя все, из-за т-т-ебя! – изо рта полетела слюна с шипящими, колючими словами. – Дрянь, чертовка! Голову ему задурила, го-ло-ву… И бабка твоя!
– Погодите… – мне хотелось объясниться, оправдаться, – эт-то не я! Я его не уговаривала туда ехать, да и бабушка… она тут вообще ни при чем!
– Привечала его, в архиве своем, все закорючки-книжечки… вот они к чему, твои книжечки, вот к чему!! – она подняла на меня глаза. – Убирайся! Чтоб глаза мои тебя не видели! И не приходи больше! Хватит с нас! Не лезь к нему! Я сама его буду выхаживать, сама. Сама, слышишь! Не лезь, чертовка! Глаз у тебя черный да поганый! Ишь чего! – она говорила от сердца – открыто и злобно. И ее слова хлестали меня наотмашь. – И откуда ты взялась такая – ведьма-чернавка, что он будто заколдованный тобою ходил, не спал, не ел – все тебя ему было надобно, никак не мог с собой совладать. Вот оторваться и захотел, отскрестись да откреститься, поэтому и дал деру в этот Хантийск проклятущий. А все – ты, ты, ты!! На тебе его кровь, на тебе, дрянь, змеюка подколодная!
– Ханты-Мансийск, – автоматически прошептала я одними губами, хотя самой казалось, что говорю в полный голос, – Елена…
– Прочь! Пошла прочь! Вон! – она поднялась с пуфика, становясь рядом со мной большой, грозной. – Уходи и не возвращайся. Коли замечу тебя у порога, знай – прокляну страшной клятвой, такую порчу на тебя наведу, что весь род твой до десятого колена не отмоется, слышь? Без тебя обойдемся, не любишь же ты его все одно, так и душу не трави. А безногий, так он и вовсе никому не сгодится.
– Да я же…
– Что?! Что зыркаешь? Иди, а то зенки дослепу прогорят!
«Прокляну», «до десятого колена», «зенки прогорят» – бред какой-то.
Я открыла было рот, чтобы еще что-то сказать, и замолчала – говорить было бесполезно и бессмысленно.
– Д-до свидания, – я дернула дверь и скользнула в подъезд.
Пройдя полдороги до дома, я вспомнила, что оставила сумку с едой, купленной в магазине, у Путягиных. И уже было развернулась, чтобы идти обратно, но остановилась – кошелек из сумки я забрала, он был у меня в кармане. Бог с ним, пусть ей продукты останутся.
Когда я пришла домой, бабушка была еще на работе. Я поставила чайник, села за стол и тупо уставилась в окно – пытаясь понять и осилить случившееся.
Артем – без ноги? Как это? Как это вообще может быть? Наверное, его мама что-то перепутала? Или позвонили не той маме? Или не тот бригадир, или… я не знаю что. Какой несчастный случай? Что? Но так не может быть. Просто не может, и все.
Тема, Темочка – смешной. Сероглазый, вихрастый, с вечными своими тамплиерами. Рыцарь! В школе все спорил с училкой по истории, старой нашей каргой Тамарой Даниловной. Ох, и не любила она его. Чаще всего он материал знал лучше ее. И рассказывать умел так, что можно было заслушаться. Пошел бы сразу на свой любимый истфак. И учился бы в свое удовольствие. А то, что сейчас… не-нет, это не с ним. Это явно какая-то ошибка.
Я усмехнулась, – конечно, нет, быть не может, чтобы он остался безногим. Это точно ошибка, ведь с ним самим его мать не разговаривала. А бригадир, ну что бригадир, там и перепутать вполне могли. Темка, который пробегал стометровку вторым в классе, после двухметрового Сереги, и который катался летом на велике больше, чем нормальные люди ходят пешком, никак не может остаться безногим.
Когда она сказала? На следующей неделе? Если и правда он приедет, то я должна с ним увидеться – обязательно, какими бы проклятиями мне ни грозили.
Я смотрела в окно, постукивая пальцами по столу, потом посмотрела на часы – почти три. Бабушка придет около шести, если не станет никуда заходить. Скорей бы, мне очень нужно с ней поговорить.
Надо чем-то заняться. А то я так с ума сойду от беспокойства.
К тому моменту, как бабушка пришла с работы, был разморожен и отмыт до блеска холодильник, разобран буфет и отдраена плита. Я набрала ведро воды, поставила его в центре кухни, достала швабру и услышала скрежет ключа в дверном замке.
– Бабуль! – я вышла к ней, вытирая мыльные руки о фартук.
– Убираешь? – сначала улыбнулась она, но, увидев мое лицо, спросила: – Что случилось?
И я не выдержала – голос задрожал:
– Т-темка… его мама гов-в-ворит, ч-что он б-без н-ноги, ч-что его ск-к-оро от-тправят…
Дальше говорить я не могла – просто давилась слезами, подошла и уткнулась в ее плечо.
– Ну тише, тише, миленькая, – бабушка ласково гладила меня по голове, давая выплакаться, – тише, все будет хорошо, будет хорошо…
Когда слезы, наконец, закончились – я все ей рассказала. И о том, что говорила Елена Гавриловна, и о том, как она со мной говорила.
– Не бери в голову, – бабушка подошла к телефону, – мама его злится от горя, а ты просто – козел отпущения. Ничего больше.
– Бабуль, что мне делать? – я стояла, прислонившись к стене.
Она оглядела меня в переднике с ног до головы и вздохнула:
– Ну в первую очередь снять фартук и пойти на кухню. Ты голодная?
– Гм… не знаю. Нет. Или да.
– Вот и отлично! – бабушка подошла ко мне, развязала ленты передника и легонько подтолкнула к двери. – Пойдем-пойдем. А намыла-то всего! – она говорила преувеличенно бодро. – Ай да Ксюшка, ай да молодец, только вот пол драить совсем не обязательно, у нас и так чисто, так что давай, выливай воду, и будем ужинать.
– Хм… – я растерянно стояла посередине кухни, – а у нас ничего не готово, и сумку с продуктами я у Путягиных забыла. А возвращаться…
– И правильно, – бабушка вместо меня схватилась за ведерную ручку, я тут же ее перехватила и понесла выливать, – ни за что не поверю, что у нас не из чего готовить ужин, сейчас что-нибудь сообразим.
Я почувствовала, как вихрь тревоги внутри успокаивается, как хаос усмиряется, подчиняясь теплу, приобретает нужные формы и укладывается на стеллажи и полочки, становясь понятным и не таким страшным.
Мы с ней стояли на кухне рядом – я чистила картошку. А бабушка мыла морковь и резала лук.
Простые действия и тепло рушат тьму. Почему мы так часто об этом забываем? Ведь это так легко – быть с кем-то рядом и делать что-то очень простое вместе – чистить картошку и резать лук.
– Бабуль… – я все-таки хотела спросить ее совет, – что делать, если он действительно вернется… ну, без ноги? – мне даже сказать это было сложно.
Она оторвалась от готовки и посмотрела на меня внимательно:
– А что ты хочешь делать?
– Я не знаю, – я стушевалась, – ведь мы переписывались, ты же знаешь. И может быть, мы… ну… снова станем парой. Его мама сказала, и, знаешь, я думаю, это правда – кому он без ноги-то… Господи, даже подумать страшно.
– После той войны расхватывали и колченогих, и безногих, и безруких, тогда хоть какой – любой годился, – проговорила она, – мужиков очень не хватало. Но сейчас, конечно, другая история. Ксюшка-Ксюшка, сердобольный ты мой человек. Артем хороший парень, хоть с ногами, хоть без, и любит тебя, это правда, но нельзя свою жизнь связывать с человеком из жалости, нельзя.
– Да почему… – я почти возмутилась, – сразу из жалости-то? Может, он мне нравится! Да, нравится! – я не могла понять, кому я больше доказываю – себе или бабушке, – мы, знаешь, как хорошо с ним последнее время в письмах общались? Никто не знает!
– Тише-тише, – улыбнулась она, – я не собираюсь с тобой спорить, любишь – будь с ним, выходи замуж, коли предложит, никого и ничего не слушай. Только себя.
Я посмотрела в окно – солнце уже не било прямыми лучами, а, свернувшись калачиком, мягко садилось за горизонт. Небесная бездна стала ближе и приветливее, сгущая над нами синеву. Время непреложно тикало дальше.
Тем-ка… внутри что-то согрелось. И я ощутила уютное, родное тепло по отношению к нему. Совсем не то, что было к нему, пока мы учились в школе, будто бы сильнее и глубже.
– Для начала давай дождемся хоть каких-то вестей, – бабушка выкладывала лук и морковь на сковородку, – ну что там у нас с картошкой?
Зазвенел телефон длинным междугородним звонком. Мама?
Бабушка сняла трубку:
– Алло? Да? Кто? Да-да, – и крикнула мне в кухню: – Ксюш – тебя.
– Меня? – удивилась я, подходя к аппарату и одними губами шепча: – Кто это?
И она мне так же шепотом:
– Вацлав.
– Кто?!
Я, чуть откашлявшись, взяла трубку:
– Алло?
– Привет, Ксенья, – услышала я чуть шероховатый баритон Вацлава, он говорил по-русски.
– Привет, – я растерялась, не зная, что сказать.
– Как твой дела? Как ты добрался? И твой бабушка?
Мне стало смешно от того, как он коверкает слова, и я заговорила по-немецки:
– Спасибо, все хорошо, нас встретил мой дед, – я чуть запнулась, подумав, что вообще-то мой биологический дед – это Анджей, и тут же сказала: – Мой дед Вася, – отчего смутилась еще больше.
– Я понял, – Вацлав перешел на немецкий, – как твои дела? Я тут подумал, наверное, я смогу прилететь в Минск в августе – на работе будет отпуск. И если твоя бабушка напишет мне приглашение, то будет проще. Помнишь, ты хотела показать мне свой красивый город?
– Э-э-э… – что мне ему сказать?
– Ксенья?
Секунды улетали в вечернюю высь.
– Это международка, – прошептала бабушка.
– Черт! – я даже понятия не имела, сколько это стоит.
– Ксенья? – повторил Вацлав.
– Да! – выпалила я. – Да-да, конечно! Приезжай, почему бы нет? Я покажу тебе Минск. Он действительно очень красивый.
– Хорошо, тогда я напишу твой бабушка и прошу прислать приглашение, – он снова перешел на русский.
– Ладно, – я кивнула.
– Я очень рад тебя слушать, Ксенья, могу больше звонить? – по голосу было слышно, что он рад.
Я пожала плечами:
– Да.
– Хорошо. До свиданья.
– До свиданья.
Гудки.
Я посмотрела на бабушку:
– Ба…
– Ну что… – она тоже пожала плечами.
– Мы же просто дружим, – мне хотелось что-то сказать в оправдание.
– Конечно, вы же родственники, – она пошла опять на кухню.
– Я помню! – почему-то разозлилась я.