День оказался дурацким. Сначала я бесцельно бродила по Варшаве, разглядывая витрины магазинов и скучая, потом вернулась в отель и стала дожидаться Вацлава. Мне хотелось домой и я злилась на бабушку – ну зачем она меня с собой потащила? И зачем я согласилась? Она там занята своей личной жизнью, а я тут кукую одна. Вацлав этот еще! Вспомнились его стеснительная улыбка и ямочки… черт! Ладно, завтра последний день, а послезавтра утром мы улетаем.
Нужны мне эти поляки!
Я села писать письмо Артему, вспомнив, что давненько от него вестей не было.
Вацлав зашел за мной где-то через час. Мы дошли до скверика рядом с гостиницей и сели на скамейку.
Вокруг шелестело листьями лето, парило, кажется, собирался дождь, я смотрела по сторонам и думала о том, как бы сбежать обратно в номер и отсидеться там до отлета, а не шататься по городу. Спасибо, я уже все посмотрела.
– Я могу быть хороший друг, – заговорил он по-русски.
– Это не обязательно, – я перешла на немецкий.
– Почему? – не понял Вацлав.
Вид у него был растерянный и расстроенный, впрочем, как и у меня. Кажется, мы оба не понимали, что дальше делать, и тяготились присутствием друг друга.
– Не обязательно говорить по-русски, – выдохнула я, – впрочем, и дружить тоже не обязательно.
– Ты не хочешь? – он чуть приподнял брови.
– Гм… – я не знала, что ответить, – я так понимаю, отец тебе все рассказал?
– Да, – кивнул он.
На щеках больше не было ямочек.
– И что ты думаешь? – я обернулась к нему вполоборота.
– Ничего, – он пожал плечами, – это его дело и твоей бабушки. Но… да, это странно. Оказывается, у меня есть еще одна сестра помимо двоих, которые в Штатах. И эта сестра – твоя мама.
– Чего только в жизни не бывает! – хмыкнула я, окинув его взглядом с головы до ног, – дядюшка!
– Смешно! – он скривился, но не весело. – Так что? Дружить не будем?
Я пожала плечами – он-то здесь при чем? И я? Мы ведь и правда можем просто общаться. Дружу же я с Денькой, а он тоже номинально мне дядя. Хоть, как выяснилось, и не кровный, раз мама не дочка дед Васи. Да-а-а-а…
– Ну-у-у… на самом деле, почему нет? – я снова посмотрела на него, но уже иначе – нормальный парень. Да даже не парень – молодой мужчина. Друзей-то у меня в общем раз-два и обчелся. А он… с ним весело.
– Вот и отлично! – Вацлав улыбнулся, и ямочки вернулись. – Пойдем, я тебе вечернюю Варшаву покажу.
– Пойдем.
Напряжение медленно растаяло, когда что-то неслучившееся свернулось улиткой и затерялось в темных складках вечерних кулис. Будто бы и не было… Стало почти легко, только где-то на донышке осела полынная горечь. Но и она к ночи исчезла.
Я ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть, а когда проваливалась в короткое забытье, мне снился дед Мирон, дом посреди леса и болот и его вкрадчивый голос: «Убили мальчонку твоего…» Снова и снова слышала я: «Застрелили». И просыпалась с воспаленным кипятком в глазах – «убили мальчонку твоего…» Господи… как же ты мог, дед, как мог? Смотреть мне в глаза, видеть, как я мучаюсь, и говорить это… Утешать меня, обнимать, зная, что это не так.
Ксюшка дрыхла без задних ног на соседней кровати. А я сидела, обхватив себя за плечи, покачиваясь из стороны в сторону. Окно было открыто настежь, вчерашний дождь принес долгожданную прохладу, но воздух не двигался – ни малейшего дуновения. Казалось, мир остановился и замер в ожидании чего-то… будто человек, сделавший вдох и… и дальше неизвестность и пустота.
Я посмотрела на внучку – жалко, конечно, что у них с Вацлавом так… Но ничего, значит, так нужно. Как она будет, если я сюда перееду? Наверное, переберется к Васе с Денисом. Вася… а он как останется, если я уеду? С Ксюшкой и сыном – не самый плохой вариант. Ксюшка за ним присмотрит. А он присмотрит за ней. Да и Денис уже совсем взрослый, еще пара лет – и студент. Тоже в медицинский собрался – надо же!
Все будет хорошо. Я… не прощу себе, если не попробую. Кажется, Анджей действительно любит меня. Остался один день.
Я снова легла в надежде уснуть. Завтра силы мне пригодятся.
Утро началось с моросящего дождика, капли мелко и звучно стукались о жестяные желоба водосточных труб. Мы завтракали все вместе – была суббота. И Анджей, и Вацлав пришли в образцово-одинаковых синих брюках и бежевых рубашках с короткими рукавами. У Анджея в мелкую клеточку и темнее, а у Вацлава однотонная и светлая. И кажется, оба были несколько напряжены.
Мы с внучкой были одеты в лучшие свои платья – она в бледно-салатовом с нарисованными россыпью лепестками клевера, и платье это шло ей невероятно – оттеняя смуглую кожу и темные волосы. Я была в песочном с бордовыми полосками по подолу и по рукавам до локтей, сверху накинута тонкая кремовая кофточка – на случай прохлады.
Напряжение быстро переползло к нам с Ксюшкой, отбивая аппетит.
– Гм… – Анджей прокашлялся, – может, экскурсия по городу? Или музей?
Вацлав бросил быстрые взгляды на отца, на меня, потом посмотрел на Ксюшу:
– Ксенья хотела в истории музей, и научить меня больше по-русски, правда?
Внучка заморгала, явно слыша про исторический музей впервые, но тут же улыбнулась:
– Да, конечно. И будем говорить только по-русски.
– Где-то я это уже слышал, – пробурчал Анджей, глядя на молодежь.
И я вспомнила, как мы вместе читали Люськин учебник на чердаке у дед Мирона.
Ксюшка мельком глянула на меня, едва заметно подмигнула, встала из-за стола и переглянулась с Вацлавом:
– Я уже все, так что можем идти.
Вацлав тоже встал, отодвинув тарелку:
– Я готов!
– Сговорились, – Анджей махнул на них рукой, – идите уж.
Мы оба молчали, не зная, как говорить и о чем.
«Скажи это, ну… скажи… – уговаривала я себя, – ты же решила уже все».
Но слова не шли с языка, да и как-то тут, за столом…
Анджей сидел, скрестив на груди руки, уставившись невидимым взглядом в одну точку – казалось, он был полностью погружен в свои мысли.
– Слушай… – начала я, но увидела, что он даже не шелохнулся, а продолжает неподвижно сидеть, глядя в край стола, и замолчала.
Тишина ввинчивалась в потолок тяжелым напряжением, хотя вокруг нас ходили люди, за столиками вилки и ножи постукивали о тарелки, неподалеку хохотал ребенок и довольно громко по-польски взрослые обсуждали какое-то кино. Но мне казалось, что эти звуки обтекают нас, оставляя в каменной тишине.
– Анджей? – я внимательно на него посмотрела, – ты… все хорошо?
Он поднял на меня глаза, в которых читалось странное смятение.
– Что случилось? – я поежилась. От него будто повеяло холодом.
– Дождь на улице, – он обернулся к окну, – а мы думали погулять.
Я растерялась, понятия не имея, что на это ответить, и просто пожала плечами:
– Слушай, может, я… пойду?
Я вдруг почувствовала себя лишней.
– Анья, Анья, – спохватился он, – погоди… постой, я… просто я…
Поставил локти на стол, закрыл глаза, потер переносицу указательным и большим.
– Идиот, идиот, идиот… – сказал он быстро по-немецки.
– Да что случилось-то? – рассердилась я от того, что не понимала, что происходит, а он не объяснял.
– Анья-Анья, – он покачал головой, – я… люблю тебя.
Потер пальцами виски, шумно втянул воздух.
Я огляделась по сторонам – мне не хотелось говорить здесь, среди жующих и смеющихся людей.
– Слушай, пойдем в сквер? – я встала, не дожидаясь его ответа. – Там беседка есть, дождь не сильный, добежим до нее и сможем поговорить, тут слишком шумно.
– Хорошо, – он тоже встал, достал из кошелька купюру, бросил на стол, и мы вышли из кафе.
Дождь и правда был несильный, поэтому до беседки мы добежали почти сухими.
– Слушай, я не понимаю… – начала я, пытаясь догадаться, что же могло произойти за ночь, что так выбило его из колеи, – что-то случилось?
Он перешел на польский:
– Это будет невозможно, просто невозможно…
– Что невозможно?
– Я думал, что смогу выжечь тот черный день из своей памяти и просто быть с тобой, но не могу, Анья, не могу. Никак.
Будто большой испуганный зверь, он ходил кругами в три шага внутри беседки, не глядя на меня.
– Что случилось? – сердце колотилось внутри.
Какая-то непоправимая беда желтобрюхой тучей сгустилась над нашими головами.
– Анджей, – я остановила его и взяла за руку, – о чем ты говоришь? Что произошло этой ночью?
Он остановился, посмотрел на меня глазами, полными черной тоски:
– Прости меня, умоляю, прости…
– Да что… – мне захотелось потрясти его за плечи.
Вокруг нас дождь лупил кусты и деревья, усиливаясь, отлетая брызгами капель нам на щеки.
Он выдохнул, стиснул челюсти, отчего желваки на его скулах напряглись.
– Это произошло еще тогда, а не этой ночью. Я видел вас, – сказал он с расстановкой, – в тот день, когда пришел этот цыган и утащил тебя в баню, я видел.
– Гм… что? – не поняла я. – Погоди… что ты…
Мысли вдруг смешались, опрокидывая навзничь день и утаскивая меня в далекое прошлое… Я снова увидела перед глазами образ Сашко. Давний, далекий, мне казалось, я давно уже забыла этого человека… нет, НЕ человека. И сейчас он снова возник перед глазами, будто живой – я увидела его уверенную кривоватую ухмылку цыганских глаз – черная, поганая кровь. Услышала стук собственного сердца, ощутила горячую ссадину на щеке, когда он сдернул меня с забора и протащил по поленнице…
Анджей молчал.
– Я… не понимаю, что ты говоришь? – я и не хотела понимать.
– Анья, прости, но я не могу… не могу с этим больше жить. И нам с тобой не будет житья, если я не скажу правду, – он глубоко вдохнул и на выдохе заговорил быстро: – Окно чердака выходило на двор, и баня была видна. (Да, так и было.) И когда Сашко пришел, я видел, как он потащил тебя… и… – он запнулся… – Помнишь, мы же до этого сидели там с тобой и… – слова давались ему с большим трудом, голос стал сухой, сиплый, – я все видел… через окно, мы же оставили там две керосиновые лампы, от них было светло… я видел все…
– Погоди… – я выставила руку вперед, мне хотелось его остановить… – погоди, Анджей, что ты такое говоришь? Как… эт-то может быть?
Холод, влетевший в сердце, вдруг оказался таким нестерпимо горячим, перекрывающим дыхание. Я снова ощутила рядом с собой жар чужого нежеланного тела, его силу, власть, его желание – взять, присвоить, уничтожить. Его тяжелое дыхание и брызги слюны, летящие мне в лицо, сквозь провалы гнилых зубов…
Рвотный ком подкатил к горлу, я ухватилась за столб беседки, закрыла глаза и резко втянула влажный прохладный воздух. Раз, другой…
– Анья… – испугался Анджей, делая шаг ко мне, хватая за плечо.
Меня бросило в дрожь, и я дернулась назад.
– Не трогай! – отшатнулась, открыла глаза и посмотрела на него в упор. – Это правда? Ты… ты видел, как Сашко…
– Да, – он опустил взгляд вниз.
– Рассказывай, – я смотрела на него не мигая, – все рассказывай.
Его взгляд молил о пощаде:
– Это все. Когда я увидел, как этот человек вошел во двор, я… испугался. Я хотел, правда хотел прийти тебе на помощь, но будто прирос к полу – я знал, что он меня убьет, если увидит. У него было с собой и ружье, и пистолет, я заметил, когда он только вошел во двор. А у меня… не было оружия, я тогда не знал, где лежит винтовка… Я не могу ничего сказать, это было как во сне, будто это был не я. Я стоял возле окна и смотрел…
Мне было сложно поверить в то, что он говорил – глупости, он зачем-то на себя наговаривает. Может быть, он просто передумал и не хочет со мной оставаться, поэтому… он же прибежал потом…
– Анджей, но ты же прибежал на выстрел!
Он закрыл лицо руками:
– Я прибежал, когда увидел через окно, что ты ударила его ножом, и только потом услышал выстрел. Прости, прости меня…
– Боже…
Я представила, как он смотрит через два маленьких оконных квадрата – чердачное и оконце баньки на то, как Сашко насилует меня…
Огненными прутьями холод обжег мне сердце, стискивая, обвивая…
Голова закружилась, грудь сдавило, я открывала рот, силясь сделать вдох, и… не могла.
– Анья, Анечка… – услышала я хрипловатый голос где-то далеко-далеко…
Перед глазами все поплыло, контуры беседки, резные летние листья деревьев – все вдруг оказалось размытым, размазанным акварельным дождем. В бессилии я опустилась на мокрую скамью, чувствуя, как глухой тошнотворный туман застилает глаза, а тело становится кисельным и податливым…
– Анья… – эхо, брызги, пыль…
Туман сгустился, и наступила долгая темнота.
Потом в темноту пришла боль… кажется, я ударилась головой.
– М-м-м-м-м…
Потом холод… он дрожью пробрался по пальцам и дальше – выше по рукам, к плечам и телу. И глаза не открыть.
– Анья! – голос громкий, настойчивый.
Я все-таки размыкаю веки – надо мной бледное перепуганное лицо Анджея и еще кого-то.
– Все в порядке, – говорит он по-польски, – у моей жены просто закружилась голова, так бывает, перепады давления. Нет, не нужно неотложку, – смотрит на меня и тоже по-польски: – Тебе лучше, дорогая?
Какие-то чужие мужчина и женщина средних лет озабоченно заглядывают мне в лицо:
– Пани, вам лучше? Может, вызвать доктора? – спрашивает меня полноватая блондинка с ярко накрашенными губами.
– Нет-нет, спасибо, – я трогаю себя по лицу, по голове, пытаясь улыбнуться этим назойливым людям, – все в полном порядке, все хорошо.
– Вот, – женщина протягивает мне воду в бутылке, – возьмите.
– Спасибо-спасибо, – я очень хочу, чтобы они ушли, – мне гораздо лучше.
Опираясь на руку Анджея, я сажусь и беру бутылку.
– Ну ладно, раз все хорошо… – мужчина поправляет очки на переносице и подергивает коротко стриженными усиками.
– Да-да, – я стараюсь улыбнуться, – не о чем беспокоиться, спасибо вам за заботу…
Блондинка еще раз смотрит на меня, на Анджея, снова на меня:
– Точно все хорошо?
– Да! – оставят они нас в покое или нет?
Анджей приобнимает меня, но говорит им:
– Спасибо, пане…
Наконец, незнакомцы уходят, и мы снова остаемся одни, сидя рядом на мокрой скамье беседки. Дождь занудно бренчит по крыше, и пустота стекает в меня холодными прозрачными ручьями.
Я посмотрела на Анджея – карие глаза, ресницы, длинный еврейский нос.
Тогда, после всего он… был такой тихий, молчаливый, он почти ничего не сказал мне. Я вспомнила, как сидела в корыте на дедовой кухоньке, пытаясь смыть с себя грязь чужих рук, нежеланный гадливый запах, а Анджей стоял за дверью. И молчал, молчал, молчал… Как потом ходил виноватый и понурый.
Но мы же… лежали рядом, и он обнимал меня, гладил по голове.
Как такое возможно? Как?!
– Анджей… – я чувствую его руки на плечах, и мне становится неприятно. Отодвигаюсь.
Я хочу и не хочу посмотреть ему в глаза, заглянуть в них и… что увидеть?
– Анья, – шепчет он, выпуская меня, – я… прости меня, прости, прости…
– Зачем ты мне все это сказал? – пустота внутри наливается болью. – Зачем?
– Я не хотел, – в его глазах тоже боль, – я был так рад тебе, я думал, что у нас может получиться, что у нас есть будущее, но…
– За-чем ты мне ска-зал? – мой голос не громкий, но чеканно-стальной.
– Понял, что не смогу быть с тобой во лжи. Все это время я помнил тот день и винил себя. Все это время… Сможешь ли ты… хоть когда-нибудь простить меня. Тогда я был молодым трусливым идиотом, и не немец, и не еврей – неслучившийся солдат, дезертир… Пойми, я не хотел, правда не хотел. Это было словно во сне, страх просто парализовал меня. Пожалуйста, пойми…
– Понять? – я хмыкнула. – К-к-ак это можно понять?
– Я… не знаю, – он опустил голову, – не знаю. Прости меня. Умоляю, прости… Столько лет я винил себя, столько долгих лет, Анья. И эта вина ходит за мной, словно тень, руки выкручивает, не отпускает… Устал я от нее, сил нет.
– И хорошо, – я смотрю на него, как на чужого, и мне не жаль.
– Что?! – он осекся, глядя на меня широко распахнутыми глазами.
– А чего ты ждал? – холод внутри становится колючим, когтистым, – еще вчера я думала… Я же хотела согласиться переехать к тебе, Анджей.
– Прости… – из его глаз закапали слезы – по щекам, подбородку, на красивую бежевую рубашку, – прости меня, дорогая, я… все еще люблю тебя, очень люблю. Поэтому и сказал, не смог остаться во лжи. Прости, прости, прости… – шептал он, опускаясь на колени, утыкаясь лбом в мои, рыдая…
Непрошеным теплом внутри шевельнулась жалость к этому большому несчастливому человеку. Кажется, вина действительно доконала его.
– Молю тебя, прости… – горячечно шептал он, – молю… я не могу так больше, не могу… Не было ни дня, чтобы я не жалел об этом, ни одного дня… Я… хотел застрелиться, но даже этого малодушно не смог. Даже этого… никчемный, бессмысленный человек.
Его спина содрогалась в рыданиях, польские слова мешались с русскими. Злость полыхала во мне черным мутным огнем – мне хотелось встать и уйти, бросить его как собаку в этой беседке, сказать, что не будет ему никакого прощения, что пусть вина раздавит его, сожрет целиком…
Но… рука сама потянулась к его голове, и я не заметила, как стала поглаживать его по темным с проседью кудрям:
– Тише… тише…
Видя его мучения, моя боль будто бы насытилась и отступила, отпуская сердце из волчьих когтей.
– Бабуль… – я снова заглядываю ей в лицо, – ну ты хоть что-нибудь скажи.
И вид у нее… не то чтобы постаревший, а какой-то безразлично-уставший, что ли.
Мы сидим в аэропорту – ждем взлета, кресла почти такие же, как в нашем Минском аэропорту. Или во всех аэропортах эти кресла выжидательно-неудобные?
Вацлав с Анджеем, конечно, собирались ехать нас провожать, но бабушка настояла на том, чтобы Анджей остался, а Вацлав – на свое усмотрение.
И точно так же, как день назад от их с Анджеем пары было ощущение солнечного света и тепла, что казалось – вот-вот и искры полетят, так же сегодня, когда они встретились – веяло каким-то замогильным холодом.
Было ощущение что кто-то умер. Или что-то. И это что-то болтается между ними незахороненным призраком – неприкаянным и бесприютным. У Анджея были совершенно потухшие глаза, и он старался на бабушку не смотреть.
Она же смотрела на него совершенно спокойно, ровно и прохладно – никак. Как на чужого.
Что же такое случилось вчера, пока мы с Вацлавом объедались вкуснющим варшавским мороженым и хохотали? Он рассказывал мне забавные случаи из своей учебы и работы, а я делилась курьезами из своей. Давно мне не было так легко и весело. Мы торчали в кафешке, глядя, как дробный дождик поливает мостовые, пили бесконечный кофе и наминали мороженое. Странное дело, когда мы выяснили, что являемся довольно близкими родственниками и кроме дружбы нам ничего не светит, мы будто бы перестали стесняться. Над нами больше не висела дамокловым мечом тяжесть надежды.
Мы договорились переписываться. Вацлав спросил – можно ли он будет мне иногда звонить, и я согласилась. Мы даже подумали, возможно, у него получится приехать зимой на каникулы – я бы ему показала Минск, в котором он никогда не был.
Объевшись сладкого до звездочек в глазах, уже в сумерках, мы брели по мокрым улицам к гостинице, оба поеживаясь от вечерней прохлады, и он, смеясь, говорил о том, что жалеет, что не надел утром пиджак, как собирался – было бы сейчас что предложить накинуть мне на плечи. И я подумала, что любовь – это все чушь собачья, дружить гораздо веселее и интереснее.
Мы дошли до дверей отеля и остановились.
– Я приеду вместе с отцом вас завтра проводить, – он не спрашивал, а констатировал факт.
– Хорошо, – я кивала в ответ, сцепив руки в замок. Вдруг стало жаль, что день так быстро закончился – он был удивительный. И я бы с удовольствием с ним еще погуляла. И завтра… и послезавтра.
– Ну… пока, – я покачивалась, переступая с пяток на носки и обратно, мне вдруг стало неловко.
Вацлав молчал, глядя куда-то в сторону.
– Ладно, я пойду…
– Ксенья, я… был очень рад, – он перевел на меня взгляд – бледноватое в свете фонаря лицо и глаза – густой кофейный бархат.
Без малейшего предупреждения он шагнул ко мне, наклонился и поцеловал в щеку, близко к виску и кромке волос. Раз… два… Два коротких быстрых прикосновения его губ. И по телу россыпью пробежали мурашки. Со мной не было такого. Это было что-то совершенно новое. И… запретное.
Я инстинктивно сделала шаг назад, а он легко развел руками, дескать, «не бери в голову, ничего страшного».
И я улыбнулась и тоже развела руками, мол, «да-да, понимаю». И не сердилась на него.
– Завтра в половине одиннадцатого утра, да? – по-немецки спросил он.
– Да.
– Передавай бабушке привет, – он перешел на русский.
– Передавай привет отцу, – я постаралась выговорить по-польски.
– У тебя отлично получается, – он поднял вверх большой палец правой руки.
– У тебя тоже, – я помахала, прощаясь, – пока.
– Пока, – я открыла дверь.
Бабушка лежала на кровати и читала, когда я вошла в номер. Она отложила книгу:
– Привет, как твои дела? Как прошел день?
– Хорошо, – весело ответила я, – а у тебя?
– Тоже хорошо.
Я обернулась – мне показалось, что ее голос какой-то… то ли слишком спокойный, то ли…
– Бабуль, точно все хорошо?
– Конечно, – невольно вздохнула она, – просто очень устала. Ты не голодная?
– Мы с Вацлавом съели столько мороженого, что мне, наверное, хватит до самого самолета…
– Ну и хорошо, – снова вздох, – тогда есть никуда не пойдем.
– Нет, – я посмотрела на нее внимательно – что-то то ли в ее голосе, то ли… понять не могу… Хотя, говорит, что все в порядке. Хм, странно…
Мне хотелось рассказать ей побольше о том, как прошел мой день, куда мы с Вацлавом ходили, где были, что видели, о чем говорили…
– Я тогда почитаю, – бабушка указала на книгу, – может, потом поговорим, ладно?
– Ладно, – почти шепотом ответила я, невольно подстраиваясь под ее спокойно-прохладный тон.
«Что-то случилось, – мелькнула в голове мысль, – что-то произошло у них с Анджеем. Больше нечему».
И сначала я хотела спросить напрямую, но потом подумала – раз она ничего не рассказывает, значит, на то есть причины.
И остаток вечера мы провели в почти полном молчании, иногда перебрасываясь необходимыми фразами.
А ранним утром, когда собирали чемоданы, эта бессильная вынужденная тишина снова повисла в воздухе, наливаясь багровой тяжестью, и я забеспокоилась всерьез:
– Бабуль, ну… что случилось-то?
– Просто не могу говорить, – посмотрела она на меня устало, – прости, Ксюшка, не могу.
– Ты хоть… – я растерялась, – может, я могу как-то помочь? Ведь явно случилось что-то плохое, ты…
Бабушка улыбнулась краешком губ:
– Дорогой ты мой человек. Никак тут, к сожалению, не поможешь. Просто давай по возможности тихо и спокойно доберемся домой. А дома, как говорится, и стены помогают.
– Хорошо, – я посмотрела на нее испуганно, что же такое могло случиться, чтобы бабушка так говорила?
– Потом, все потом, – кивнула она, видя мое недоумение, – дома.
Мы быстро собрались, наскоро позавтракали и сели в вестибюле гостиницы ждать Анджея с Вацлавом, которые обещали за нами заехать и отвезти в аэропорт. А когда они приехали…
Бабушка с ними вежливо поздоровалась, потом отвела Анджея в сторону, о чем-то с ним коротко поговорила и вернулась с объявлением, что провожать нас едет только его сын.
Вацлав переглянулся с отцом, и тот ему кивнул.
Потом Анджей подошел ко мне, по ходу нацепляя на лицо ненастоящую улыбку, и протянул мне руку:
– Дорогая Ксенья, я был очень рад с тобой познакомиться. Если ты когда-нибудь еще решишь посетить Варшаву и захочешь встречи – я буду рад. Вацлав отвезет вас и обо всем позаботится.
– Сп-пасибо, – я пожала в ответ его широкую ладонь.
Поверх моей руки он положил свою вторую и легонько потряс:
– Всего самого лучшего, – ненастоящая улыбка немного потеплела, – хорошего возвращения домой.
– До свидания.
Я подумала, что часть этих слов принадлежит не мне, а бабушке, посмотрела на нее, но она, отвернувшись, шла к машине.
И вот мы сидим в аэропорту…
– Бабуль, ну ты хоть что-нибудь скажи…
– Что сказать? – она пожимает плечами, блуждая взглядом по стенам и большим окнам. – Что, если ты в чем-то уверен на сто процентов, то… – она хмыкает, и на глазах появляются слезы, – эти сто процентов оказываются пшиком. Пустышкой, белым одуванчиком, разлетающимся от малого дуновения.
– Гм… так и вышло с Анджеем? – я поворачиваюсь к ней.
– Так и вышло, – она смаргивает слезы, – имен-но т-так.
– Ба… – я трогаю ее за руку, – мне… ужасно жаль, – мне действительно невероятно жаль.
– Ксюшка-Ксюшка, самая тяжкая утрата – это утрата собственных иллюзий, – наконец она посмотрела на меня, – никогда не догадывайся… старайся не догадываться.
– О чем? – не поняла я.
– Ни – о – чем, – раздельно сказала она, – если ты думаешь, что ты точно что-то знаешь… или кого-то, то… значит, не знаешь это вовсе. И не верь тому, что тебе говорят – бесполезно. Сказать можно что угодно и как угодно – всегда смотри на то, что человек де-ла-ет. Только делает. Для тебя. И как. И сколько своей души и времени в это вкладывает. Только это ценно. Не позволяй любви застить тебе глаза. Да и не любовь это, так, дурь романтичная.
– Бабуль, – я чуть отстранилась, – ну не может быть все так уж… – я подыскивала слово, – цинично, что ли.
Она вымученно улыбнулась:
– А это не цинизм, дорогая. Это проза жизни. Если кто-то тебе расписывает, как он любит тебя, не нужно сразу не верить, но и верить не нужно тоже…
– А… – я немного растерялась, – а тогда как же?
– Смотри, – просто ответила она, – наблюдай, люби, если не можешь иначе, но не теряй голову. Смотри, что на самом деле человек делает для тебя. И замечай – для тебя ли? Может, он это все для себя и ты тут ни при чем?
– Это все сложно, – я удивилась тому, с каким жаром она говорила.
– Эт-то просто, – она снова откинулась на спинку неудобного кресла, – никто о тебе не будет заботиться, если ты о себе сама заботиться не умеешь. Не надейся ни на кого – учись.
– Чему? – я тоже откинулась на спинку.
– Заботиться о себе сама. Всегда и во всем. Тогда и нуждаться не будешь, – бабушка чуть прикрыла глаза, кажется, она устала.
– Бабуль, а разве это хорошо – НЕ нуждаться? – мне было странно это слышать, потому что всегда казалось, что любовь – это как раз про то, что другой человек нужен тебе больше жизни, как солнце, как воздух…
– Это очень хорошо – НЕ нуждаться, – подчеркнула она, – именно это и хорошо! Если нуждаешься – зависишь. И другой с тобой может сделать все, что захочет! Никогда и никому не давай над собой власть, слышишь?! – она снова села прямо. – Никогда и ни-ко-му! Будь сама хозяйка себе и своим чувствам. Счастье не в том, что ты без другого не можешь, а в том, что можешь! Тогда у тебя своя воля и… выбор! И только тогда есть место для другого человека в твоей жизни. Когда ты сама можешь крепко стоять на ногах.
– Да-а-а, – протянула я, пытаясь осмыслить все, что она сказала, – так что же Анджей?
Взгляд ее снова затуманился, будто заглядывая в прошлое. Она помолчала, потом разочарованно пожала плечами:
– Оказывается, он предал меня много лет назад. И только сейчас признался.
– Ох… – выдохнула я, – как же так?
Я смотрела через широкие стекла на взлетное поле, на котором стояло несколько самолетов, ездили маленькие машинки и люди ходили туда-сюда. Небо нахмурилось – серые тучи столпились у горизонта и медленно расползались, закрывая собою солнце.
– Да, вот так.
– Слушай, а… зачем же он тогда тебе все сказал, если это было много лет назад, ведь мог бы промолчать, и тогда…
– Оказалось, что не смог. Ему нужно было мое прощение. Отпущение грехов, – она горько усмехнулась, – хоть я и не священник. Но, видно, измучился он вконец, а прощение дает надежду.
– На что? – удивилась я.
– На примирение с собой, – вздохнула бабушка, – и любовь тут ни при чем.
– Ох… – мне стало ее ужасно жаль. И хотелось вернуться и надавать этому Анджею по его польской башке! Вот же гад, а! А вроде казался таким милым. И так я радовалась, глядя на них в первые пару дней. Как же так-то?
– Ничего, – выдохнула она, похлопывая меня по руке, – ничего-ничего, образуется. Перемелется – мука будет.
Серые тучи доползли до здания аэропорта, и в стекло застучал дождь.
– Хоть бы вылет не отменили, – бабушка посмотрела в окно, – очень хочется домой. Смыть с себя чужую жизнь, отлежаться, отоспаться.
– Надеюсь, не отменят, – я села, прислонившись к ней плечом, – бабуль, я тебя люблю. И я это… в общем, я твой человек.
Она приобняла меня и поцеловала в висок:
– Я знаю, милая, знаю.
Нас встречали. Это было неожиданно и приятно. В общем-то, багаж у нас был небольшой, да и жили мы не так уж далеко от аэропорта, мы планировали добираться своим ходом.
Но как только мы вышли из здания аэровокзала – я увидела дед Васю:
– Бабуль, смотри, кажется…
Он заметил, что я заметила его, и помахал рукой.
Бабушка тоже обернулась.
– Вась, ты как тут? – прошептала она, улыбнувшись краешком губ, но дед был далеко и слышать ее не мог.
Минск встретил нас легкими облачками, в которых нежилось летнее солнце. Дождь остался в Варшаве.
Рядом с дед Васей шел Денька.
– Ну вы, ребят, даете! – сказала я, когда они подошли ближе. – Вы как тут оказались?
– Секрет, – подмигнул дед и взялся за ручку бабулиного чемодана, – давай-давай, нечего тебе самой таскать.
Денис, ни слова не говоря, подхватил мою тяжелую сумку:
– Привет, племяшка!
Я хохотнула и тут же вспомнила Вацлава, который тоже оказался моим дядюшкой. И поймала себя на мысли, что мне жаль, что мы долго не увидимся, я бы с ним по Минску погуляла.
Переобнимавшись друг с другом, мы пошли к машине.
– Ну что, как слетали? – дед бросал легкие вопросительные взгляды на бабушку.
– Нормально, – кивнула она и отвела глаза, – привезли вам сувениры из Варшавы.
– Сувениры! – дед Вася говорил преувеличенно бодро. – Это хорошо, это мы любим! Ну что, девчонки, сегодня воскресенье, и если вы не очень устали с дороги, мы вас приглашаем к нам на-а-а у-у-ужин! – растянул он последние слова.
– На ужин? – удивилась я. – Это по какому поводу?
– Да просто так! – заговорил Денис.
– Что мы, не можем отпраздновать ваше возвращение? – дед Вася притворно нахмурился.
Сегодня он выглядел очень хорошо, почти так же, как до болезни – гладко выбрит, голубые глаза снова будто бы помолодели. Может быть, чуть бледнее обычного и губы чуть синеватого оттенка, а в остальном – все тот же мой любимый дедуля!
– Мы и ужин приготовили! – Денька подтолкнул меня локтем и посмотрел на бабушку. – Теть Ань, соглашайтесь, а? Папа так старался!
Мы остановились возле машины. Чувствовалось, что бабушке совсем не хочется никуда идти, и никакой ужин ей не нужен. Сама я совсем не устала – лететь-то всего ничего – час, и с удовольствием бы провела время с дедом и Денькой.
«Вацлав бы им понравился», – вдруг возникла в голове мысль. Мне показалось, что чем-то он был похож на деда – нет, конечно, не внешностью – более разных людей внешне и представить себе было трудно, но… наверное, такой же легкостью характера и искрометным юмором.
Дед бравой походкой подошел к бабушке и открыл перед ней дверцу:
– Присаживайтесь, мадам, и ни о чем не беспокойтесь.
Она невольно улыбнулась в ответ, и я порадовалась за нее – это была первая настоящая улыбка с того момента, как мы вылетели из Польши.
Возвращались к себе мы уже поздно вечером, Денис остался, и нас вез домой дед Вася. Они, конечно, молодцы – расстарались – приготовили нам вкусный ужин, купили цветы.
Немного странно было видеть бывшую родительскую квартиру, в которой я выросла, – другой. И вроде почти та же мебель, только расставленная иначе, хотя письменный стол у Дениса – новый. И обои везде другие. И дед краны в ванной поменял. И коврики незнакомые. Но вид из окна тот же, правда, два тополя, которые я помню хилыми деревцами, подросли так, что теперь едва ли не загораживают окна на нашем четвертом этаже.
Вечер прошел очень тепло – мы все не сговариваясь «включились» в игру, затеянную дедом, и старались развеселить и обрадовать бабушку. И, кажется, нам это удалось, потому что домой она ехала уже совсем в другом настроении.
– Да, и кстати, – дед рулил, петляя по минским улицам, выезжая на Ленинский проспект, – я когда цветы у вас поливал, тебе (он чуть повернул голову назад, где я сидела) звонила какая-то женщина.
– Женщина? – недоуменно переспросила я, размышляя, кто бы это мог быть.
– Угу, – дед Вася снова смотрел на дорогу, – сердитая какая-то. Я там записал имя-отчество. Возле телефона на тумбочке.
– А чего хотела? – я высунулась между сиденьями.
– Не знаю, – он пожал плечами, – просто тебя спрашивала.
– Ладно.
Мы проехали площадь Якуба Коласа и свернули направо на Академическую и потом к нашему дому.
Остановились во дворе. Дед выскочил первым, обежал машину и открыл бабушке дверцу.
Она вышла, улыбаясь:
– Вась, ну ты сегодня… – и не нашлась, что ответить.
– Я не только сегодня, я – всегда, – он чуть приобнял бабушку, – мне просто нравится, когда ты улыбаешься, Анюта, – я не знаю, что там случилось, в Варшаве, да и не мое это дело, просто ты знай, что здесь есть люди, которые…
Бабушка не дала ему договорить, а просто легко приобняла в ответ:
– Спасибо, Вася. Я знаю.
– Вот и отлично! – он чуть отстранился. – Ну что, давайте провожу вас до квартиры.
– Брось, – бабушка отмахнулась, увидев, как дед достает из багажника ее тяжелый чемодан, – тебе тоже не стоит таскать. У тебя же…
– А, – он отмахнулся и подхватил ее чемодан, – мужик я или кто?
Дома было чисто, уютно и немного нежило, хотя мы уехали всего-то пять дней назад.
Было странно возвращаться – дом остался прежним, с теми же занавесками и политыми дедом цветами, а мы с бабушкой как будто бы поменялись. Или просто много всего произошло – и у нее, и у меня?
– Будем спать ложиться? – то ли спросила, то ли просто сказала она. – Что-то я устала.
– Ага, – я бросила сумку в свою комнату, посмотрела на нее, уставшую, – ты как?
– Уже лучше, – вздохнула бабушка, – и откуда Вася узнал, когда мы прилетаем? Ты ему не говорила?
– Нет, – честно ответила я, – понятия не имею.
– Он умеет удивлять, – в ее голосе чувствовалась нежность.
– Дед у нас вообще классный! – я ей подмигнула. – Может… ну, ты его не то чтобы совсем не любишь?
– Может, – отозвалась она, и, сняв обувь, направилась в ванную, – я быстро в душ и в кровать. Завтра на работу. Это у тебя каникулы.
– Ох, точно, – вспомнила я, – тогда ложись скорее.
На самом деле было еще не поздно – я посмотрела на бабулин будильник – девять с копейками. Услышала, как в ванной загрохотала вода, зашла на кухню, подтянула гирьку ходиков, которая почти уткнулась в пол в наше отсутствие, поставила чайник и вспомнила – дед записал возле тумбочки, что звонила какая-то женщина.
Так и есть – убористым дедовым почерком было написано: «Звонила Елена Гавриловна, расстроилась, что тебя не застала». Темкина мама? Интересно…
Наверняка просто пришло от Темки письмо, давно он что-то не писал, и она хотела поделиться. Но почему дед решил, что сердитая? Перезванивать было некуда – у Путягиных телефона не было.
Я спустилась на несколько пролетов и открыла почтовый ящик – может, и мне пришло письмо. Но нет, я забрала пару «Комсомолок» и журнал «Работница», который выписывала бабушка. Писем не было.
«Ладно, зайду завтра вечером к ним».