Он остался таким же красивым, как был сорок с хвостиком лет назад. Немного раздался, но не потолстел, стал степеннее, медленнее. И седина ему очень шла. Вокруг глаз разбегались лучики морщин, а сами глаза были такие же живые. Теплые, любящие… Или мне так казалось.
Я внутренне похвалила его сына – молодец парень. Кажется, Ксюшка ему понравилась – или мне показалось? Он не знает, что является для нее кровной родней.
И вот – дети ушли, и мы сидим друг напротив друга, друг на друга не глядя.
Я выдыхаю… ну надо ж как-то начать…
– Анджей…
– Анья…
Мы говорим это одновременно и останавливаемся…
Он берет мою руку, лежащую на столе:
– Послушай…
В его глазах густая темнота, но от нее не страшно.
– Я… – я вдруг теряюсь, не зная, что говорить.
Груз времени свалился с плеч, и я чувствую себя семнадцатилетней. Будто мы снова там, в деревянном домике у дед Мирона, где пахнет теплой печью, сгоревшими поленьями и кисловатой простоквашей. Где лучи солнца пробиваются сквозь вышитые мамой занавески и день ложится нам в ладони тишиной.
– Что делать теперь – не знаю. Вот…
– Я не забывал тебя. Не забывал никогда. Дед Мирон сказал мне, что если я хочу тебе добра, то должен уплыть в Америку, как и собирался, и никогда с тобой больше не встречаться, потому что, если узнают, что ты с немцем спуталась, – убьют.
Думаю, он говорил правду. Во всяком случае – я тогда в это точно поверил. И сказал, что если наша любовь крепкая, то я сама к нему приеду, как и обещала. Но чтоб я на это не надеялся, дескать, любовь девичья – сегодня есть, а завтра – нет.
– А мне он сказал, что тебя убили, – прошептала я, – на заставе немцы застрелили.
– Вон как… – он склонил голову набок, – я не знал. Думал, прав оказался Мирон – забыла ты меня.
– Перед самой своей смертью дед Мирон рассказал мне, что ты жив. Это было почти двадцать лет назад. Как раз перед рождением внучки.
Его глаза удивленно распахнулись:
– И… как же… почему ты мне… ты не искала меня?
– Искала, – я вздохнула, – и нашла. Точнее, узнала, что тебе удалось попасть в Америку, что ты женат. С детьми… и подумала – чего лезть? Зачем мешать?
– Гм… да… – он покачал головой, – понятно. На самом деле мне чудом удалось попасть на корабль, я ведь был беглый солдат, хоть и насильно угнанный, но все равно дезертир, да еще еврей. Как удалось спастись – до сих пор судьбу благодарю, мир не без добрых людей, ну да это долгая история. В Америке я женился очень быстро – через год. Глупо и неправильно. Ни я ее не любил, ни она меня. Я – от боли, пытался тебя забыть, она – от страха, что никто ее не возьмет – старше была меня на пять лет. Потом у нас родились две дочери, одна за одной – все быстро. Мы старались жить как могли, но, конечно, ничего путного из этого не могло получиться. Как дети немного подросли, так мы и разошлись. Не слишком полюбовно, но уж как есть.
Я смог написать родным только через пару лет после развода, они меня уж похоронили давно. Письмо получила сестра, от нее я узнал, что мама умерла от чахотки почти сразу после войны, так и не узнав, что я живой. Отец умер еще раньше, ну, ты помнишь, наверное.
Дальше… что дальше? Я все мучался, думал тебе написать, но помнил слова Мирона.
– Да… дед сделал все как положено, – я покачала головой, вспоминая его, – молодец, что тут скажешь – умело разбросал нас.
– А Вацлав у тебя как получился?
– Я как развелся – вернулся обратно, в Варшаву, уже можно было, пожил немного с сестрой и ее семьей, потом мне место преподавателя в Варшаве предложили, я и согласился.
Долго жил один, никого и ничего не хотел. Просто работал, раз в год летал к дочерям – увидеться, они мне не очень были рады, винили в разводе.
А потом встретил Марийку, она у нас на кафедре лаборантом работала. Она меня как-то из этой серости беспробудной и вытащила. Женился. И вот, родился Вацлав. Хороший парень, инженер, занимается этим, как его, п-программированием, сейчас это какое-то новое направление. Ему нравится. А Марийка разбилась в аварии три года назад.
Вот, собственно, и вся моя жизнь – коротко и скучно.
– Ты ее любил? – я вглядываюсь в его глаза.
– Гм… – он покачивает головой, задумывается, – думаю да, но знаешь, это совсем другая была любовь.
Молчит.
И я молчу… чувствую, как воздух струится вокруг, обволакивает чем-то горячим, и от этого в горле тоже становится горячо. И в глазах.
– Анья, послушай… – он снова берет меня за руку.
– Анджей… – мне хочется сбежать. Я боюсь его слов, – пожалуйста, мы ведь уже не дети.
Он хмыкает и улыбается:
– Совсем не дети.
От его улыбки становится легче и не так горячо.
– И что же делать?
– А ты? – неопределенно спрашивает он, но я понимаю, о чем он, и опускаю глаза, не выдерживая его взгляд.
В груди снова горячо, дрожь перебегает от одного плеча к другому и обратно, но я собираюсь, выдыхаю и говорю:
– У тебя есть дочь.
Он смотрит не понимая, моргает. Потом…
– П-п-погоди… Анья, – и от волнения переходит на польский, – что ты имеешь в виду? Какая дочь? Как? Откуда?
Я тоже переключаюсь на другой язык:
– Когда мы с тобой расстались и дед увел тебя на границу, я была беременна.
В его распахнутых глазах удивление сменяется ужасом, на глазах появляются слезы.
– Не может быть! Этого не может быть! – бормочет он.
Ему трудно поверить, я понимаю.
– Может, – киваю я, – ее зовут Людмила, Люся, как звали мою убитую сестру, помнишь?
– Да, – автоматически отвечает он и произносит по слогам: – Люд-ми-ла…
– А Ксеня – это ее дочь – твоя внучка.
– Гос-по-ди… – он хватается руками за голову и сидит, глядя пустыми глазами в стол, – гос-по-ди… я мог ожидать всего, чего угодно, только не этого. Неужели это правда, Анья?
– Да, – почти шепчу я, ощущая и легкость, и усталость одновременно.
Тайна, которую я носила в себе столько долгих дет, теперь не только моя. От «разделения» ее на двоих стало легче.
– Ты уверена?
Я не воспринимала его вопросы как неверие, просто… когда тебе сообщают про взрослую дочь и внучку в придачу…
– Да, Анджей, это правда.
Он потер пальцами виски:
– Поверить не могу.
– Ты не заметил, что Ксенька на тебя похожа?
Он задумался:
– Нет, но сейчас, кажется, да. А… Люд-мила?
Я улыбнулась:
– Твоя копия, только в женском теле.
– П-прости, все равно не могу поверить. У меня есть еще одна дочь? Взрослая дочь и … внучка?
Он замолчал.
Мимо нас прошел официант, поглядывая – к еде, которая уже давно остыла, мы оба не притронулись. Но и никуда не уходили. Должно быть, со стороны мы выглядели странной парочкой – два старика, объясняющиеся то на одном языке, то на другом.
– А она знает, что…
– Нет, – быстро ответила я, – и пусть пока не знает.
– Почему? – он огорчился. – Я думал, может, мы с ней могли бы… познакомиться или… ты…
– Она сейчас ждет малыша, – мне хочется ему объяснить, – сложная беременность, не стоит пока ее волновать, вот когда родит…
– Понятно, – он мгновенно соглашается, – а потом?
– Да, но не сразу, к этому событию нужно подготовить не только ее…
Он немного потрясывает головой, будто сбрасывая оцепенение:
– А кого и… – запускает пальцы себе в шевелюру, ероша волосы, – поверить не могу, не могу поверить. Взрослая дочь? Внучка? – все повторяет он и спохватывается: – Я же ничего не знаю про тебя, Анья, ты-то как жила все это время? – останавливается, задумывается. – Погоди… мы же говорим по-польски.
– Точно, – улыбаюсь я.
– Ты так хорошо говоришь! И произношение…
Я перехожу на немецкий:
– Я еще по-немецки говорю и немного по-английски.
Его глаза распахиваются:
– Ого! Ты… переводчик?
– Нет, – я улыбаюсь, – работаю в архиве с документами, но языки мне точно помогают.
– Расскажи… – он пододвигает к себе стакан с водой и залпом выпивает, – мне все интересно.
И я рассказываю… не все, конечно, но многое, – о том, что я была на фронте, правда, не уточняю в качестве кого, и о том, что в моей жизни есть Василий, и что Люся считает его своим отцом.
Он длинно выдыхает:
– Как же ты ей скажешь?
– Лучше правды никто ничего не придумал, – я пожимаю плечами, – правда освобождает и лечит. Нельзя жить в тяжести лжи. Вот сказала сейчас тебе все, и будто камни с плеч попадали.
Он стиснул челюсти, отвернулся к окну. Потом резко повернулся и по-русски:
– Я тебя люблю…
Это было так быстро, так… без малейшего предупреждения жаркая волна всколыхнулась под сердцем, прошлась по позвонками сверху вниз и обратно, задрожала в ключицах и переносице, подбираясь слезами к глазам…
– Всегда любил, – он дотронулся своими пальцами до моих, не решаясь взять за руку, – всегда, Анья, сколько себя помню после тех месяцев в доме деда Мирона. И в Америке, и здесь. А сейчас, когда вижу тебя… Что? Что ты плачешь? Ты не любишь меня совсем?
– Не надо… погоди, не надо, – взмолилась я, пытаясь защититься от боли. Его любви было столько… и я не могла это вынести. Его любовь рушила мою жизнь. Всю мою жизнь.
– Переезжай ко мне, – продолжил он и все-таки взял меня за руку, – переезжай. Хочешь, вместе с Люд… милой и Ксеньей… Я все сделаю, я…
– Погоди… – я выставила руки вперед, будто защищаясь, – я не могу. У меня… там своя жизнь, работа, Василий…
– Кто? – остановился он.
– Мой бывший муж, – я кивнула, – мы разошлись семнадцать лет назад, но до сих пор очень хорошие друзья. Он спас меня на войне. По-настоящему спас. Закрыл собой от пули и был ранен.
– Ты его любишь? – он выжидательно посмотрел на меня.
Я молчала. Люблю?
– Он мне родной человек, – я покачала головой, – но… нет. Я люблю НЕ его.
Анджей ждал продолжения моей фразы, смотрел на меня не отрываясь, затаив дыхание…
– Анья?
– Я люблю тебя, – наконец выдохнула я, чувствуя, как горячие слезы потекли по щекам, даря облегчение, – и, кажется, мы с тобой просто два старых дурака.
Он схватил мою руку и прижал к губам:
– Моя дорогая…
– Господи, какой кошмар, – я уронила голову на руки, – какой же это кошмар. Что же нам делать теперь? – я отстранилась, посмотрев на него совершенно беспомощно.
Он улыбнулся открыто и светло, становясь тем юным Анджеем, которого от меня увел дед Мирон в сырую апрельскую ночь.
– Для начала, может быть, стоит заказать другие блюда и пообедать? Или просто пойти погулять?
– Погулять, – я хоть и чувствовала голод, есть совершенно не хотелось.
– Отлично, – он поднял руку, давая знак официанту.
Мы быстро расплатились и вышли в жаркий варшавский день.
– Не волнуйся, думаю, Вацлав Ксенью уже до отеля проводил.
– Знаешь, – я посмотрела на него внимательно, – кажется, он ей нравится.
Анджей коротко засмеялся:
– Кажется, она ему тоже нравится…
– Ужасно жаль, – было досадно.
– Да? – удивился он. – Почему?
– Они ведь кровные родственники, – пояснила я.
– Точно! – он посмотрел на меня с изумлением. – И… как же быть?
– Наверное, стоит им сообщить, – с грустью сказала я, – и как можно скорее, чтобы это дальше не зашло. Впрочем, Ксенька знает, я просто с ней поговорю.
– Де-е-е-ела, – Анджей растерянно почесал затылок, – я об это не подумал, очень непривычно. И… твоя внучка о нас знает?
– Да, – коротко ответила я. – Люся с мужем уехали жить в Москву, и вот-вот снова станут родителями, а Ксеня живет со мной, в Минске, и знает почти всю мою жизнь. Она хороший, добрый человек, я не хочу, чтобы ей было больно.
– Понятно, – отозвался Анджей, – я поговорю с Вацлавом. Он тоже отличный парень и поймет.
Мы стояли на набережной, щурились на яркое солнце и кидали камушками в Вислу.
– А можешь так… – Вацлав явно подбирал слова.
Он взял гладкий плоский камешек, наклонился – и р-р-раз… тот проскочил раз пять по воде и только потом плюхнулся в воду.
– Никогда не умела, – пожала плечами я, – но у тебя здорово получается!
– Гляди, як я… – он снова запустил в реку легким скачущим камешком, – може учить тебе?
– Ты так смешно говоришь, – я улыбнулась.
– ИзвЕни, – он смутился, – отец хорошо говорит по-русски, я хорошо польский и немецкий.
– Мы можем по-немецки, – я перешла на этот язык, – только здесь наоборот – бабушка по-немецки отлично, а я не очень.
– Ух ты! – искренне удивился Вацлав, с легкостью затараторив на другом языке. – Мы с отцом часто говорим не только по-польски, еще и по-немецки, мама его тоже знала.
– Давно твоя мама умерла? – спросила я почти шепотом.
– Три года назад.
– Понятно…
Мы замолчали, думая каждый о своем. Я порадовалась тому, что моя мама жива-здорова. Теплое лето легко ложилось на плечи. Вацлав рассеянно глядел туда, где река и небо смыкались краями и, обнявшись, уходили дальше, за невидимые пределы бытия. Он был почти такой же высокий, как его отец, темно-каштановые кудри лохматил легкий ветер. Когда он улыбался, в уголках глаз обозначались едва намечающиеся морщинки. Он был старше меня на одиннадцать лет.
Подняла с земли камешек:
– Покажешь?
– Да! – он обрадованно подскочил ко мне, на щеках снова заиграли ямочки, делая его мальчишкой.
«Вот же, черт возьми!» – почему-то разозлившись, подумала я.
Он встал за спиной:
– Смотри – наклоняешься и… хочешь попасть далеко-далеко.
Я взяла камешек, р-а-аз… и камень плюхнулся в воду.
– Погоди, – он подошел ближе и аккуратно взял меня за запястье, – не напрягай руку, нужно легко, словно стремишься попасть в горизонт.
Мне стало неловко от его близости. От него пахло чем-то теплым – солнцем, хвойной древесной корой и неожиданно ванилью. И по-немецки он правда говорил существенно лучше, чем по-русски, как и я по-немецки говорила лучше, чем по-польски.
– Кхм… – он несколько отстранился, тоже смутившись.
Я взяла очередной камень, постаралась расслабить руку и… раз-раз-раз… он быстро проскочил трижды, и только потом булькнул в воду.
– Ура! – мне было радостно – я посмотрела на Вацлава. – Получилось!
– Давай еще! – подбодрил он, ища глазами следующий.
Я закинула еще, и он проскочил уже четыре раза.
– У тебя получается! – Вацлав радовался вместе со мной.
– Раньше не умела…
Мы внезапно замолчали, не зная, о чем говорить и что делать дальше… Постояли, посмотрели, как на реку надвигается вечер, розовея облаками, размывая тени…
– Пойдем, я отведу тебя в отель, – он снова перешел на русский.
Я пожала плечами и сказала по-немецки:
– Хорошо.
Стало вдруг грустно – мне понравилось кидать камешки, это было весело. И я вспомнила, как бабушка рассказывала, что они с Анджеем ставили таз, наливали воды и отдували лодочку из древесной коры по краям.
– Отец рассказывал про твою бабушку, – сказал Вацлав, и я вздрогнула от неожиданности, слишком уйдя в свои мысли, – о том, что они были… близки, и она и ее дед помогли ему спастись. Что он им обязан жизнью.
– Так и есть, – я улыбнулась, мне было приятно, что Анджей рассказал ему.
– Наверное, они сильно любили друг друга, – он говорил скорее утвердительно.
– Думаю, да.
Неловкость между нами росла, делая пространство неуютным. Мне хотелось уже скорее дойти до гостиницы, я чувствовала, что устала.
– Ты учишься? – спросил он, скорее для того, чтобы поддержать разговор.
– В медицинском, – автоматически ответила я.
– Правда? – оживился он.
– Угу, – я повернула голову, – а ты?
Он смотрел на меня внимательно и серьезно, разглядывал, будто картину на витрине. А как только увидел, что я смотрю, – тут же опустил глаза.
Мы подходили к нашей гостинице – я издалека узнала здание.
– Ну вот… – я огляделась…
– Так быстро? – Вацлав смешно сморщил нос, огляделся.
Мы остановились, дошли до дверей и остановились.
Карие глаза смотрели несколько растерянно, кажется, он и правда не предполагал, что мы придем так быстро.
– Гм… – он перекачнулся с пяток на носки и обратно, – может, завтра увидимся? – и тут же уточнил: – Вечером, я утром работаю. Какие у вас с бабушкой планы?
Я задумалась… в отличие от него, я знала, что он мне является родным дядей, как бы нелепо это ни звучало.
Что-то… в нем было странное. Легкое, веселое, взрослое. И мне это нравилось. И можно же просто дружить, совсем не обязательно какие-то романтические отношения…
– Я не против. Думаю, к вечеру мы точно освободимся, и можно всем вместе поужинать.
Он чуть повел подбородком, как бы отрицая «все вместе», и спросил:
– А нам с тобой погулять? Вдвоем. Я покажу тебе Варшаву. Отец тоже наверняка захочет провести время с твоей бабушкой наедине.
Сама я не могла ему рассказать о нашем родстве, поэтому ответила уклончиво:
– Думаю, да, но все-таки нужно согласовать с бабушкой и…
– Конечно, – быстро согласился Вацлав, – я тоже с отцом поговорю.
Я ступила на крыльцо, он зашел вперед и распахнул передо мной дверь.
– До завтра! – на щеках показались ямочки.
«Красивый такой!»
Я улыбнулась в ответ:
– До завтра!
И вошла в прохладный вестибюль отеля.
Мы шли куда-то через извилистые варшавские улицы. Я держала его под руку. И мне казалось, что нет этих прожитых лет. Ничего нет и никого нет, что мы все так же молоды, и что сбылось то, о чем мы оба когда-то грезили, лежа на соломенном топчане на дедовом чердаке.
Или когда сидели перед небольшим чердачным оконцем, из которого были видны двор и банька, грели руки о чашки с горячим морсом и мечтали вслух о том, что когда-то будем гулять под руку по мирным городам. И не будет больше войны, и никто не назовет его «жидом» или «фашистом». Что это будет какой-то удивительный сказочный мир, в котором зеленая трава, синее небо и улыбающиеся мирные люди.
Так и случилось спустя сорок лет. Варшава была прекрасна!
– А я ведь не в первый раз тут… – Мы шли по улицам, которые вдруг мне показались странно знакомыми. Кажется, тот желтый дом с флюгером в виде петуха… Не на ступеньках этого ли крыльца мы сидели с Васей в последние дни войны?
Перед мысленным взором возник теплый май сорок пятого, дорожная пыль, крыльцо, сумерки и на фоне синеющего неба – смешной петушиный флюгер…
«Вася», – сердце дрогнуло. За эти пару дней я вспомнила о нем впервые, и закрыла глаза, защищаясь от боли. Его боли и своей.
«Потом, потом… – я затолкала эту мысль в глубь сознания, – не могу сейчас. Потом».
– Не в первый раз? – переспросил Анджей удивленно.
– Я… была на фронте, – пояснила я, пытаясь для себя решить, что говорить ему, а что нет.
– На фронте? – снова переспросил он, и я едва не засмеялась.
– Ты все время переспрашиваешь.
– Просто это… непонятно. Не могу представить тебя на войне. И кем ты была? Сестрой милосердия?
– Не совсем, – уклончиво ответила я.
– Солдатом? – он даже остановился. – Представить не могу. Ты пошла в армию добровольно?
– Лучше не представлять, – я отмахнулась, решив не рассказывать, что я была не просто солдатом, – да, добровольно.
– Как интересно складывается жизнь, – он скользил взглядом по встречным прохожим, – я был солдатом не по своей воле и как только смог – перестал им быть, а ты пошла сама… И это было после рождения…
– Да, – я кивнула. – Люся была совсем маленькой, я оставила ее маме и сестрам, ушла на фронт, знала, что о ней позаботятся и не дадут в обиду, если меня убьют. Тебя-то я считала погибшим…
– Жизнь удивительная!
Когда самое важное мы сказали друг другу – стало легко. Немой вопрос «что же дальше?» все равно маячил за нашими спинами, но мы оба будто бы его не замечали.
Потом, потом… все потом.
«Господи, пусть будут эти несколько дней с ним. Это ведь не так много, правда?» – про себя молилась я. Мысль о том, чтобы кардинально что-то менять в шестьдесят лет, уже не казалась такой чугунно-неподъемной, но все-таки холодок тревоги пробегал по спине, мешая наслаждаться настоящим. Вина перед Васей кружила над головой черной вороньей стаей. Хотя в чем же я виновата? В чем?
Мы с Анджеем говорили о том о сем, молчали, попали под легкий рассыпной дождик, шли наугад, не боясь заблудиться, и не заметили, как наступил густой синий вечер и вокруг загорелись уличные фонари.
Я вдруг почувствовала, что устала.
– Давай присядем? – Анджей указал на скамейку чуть поодаль.
Похоже, устала не только я. Мы оба уселись и с радостью вытянули гудящие ноги.
– Ты знаешь, где мы?
Он огляделся:
– Гм… кажется да, – и подвинулся ближе.
Такой далекий, знакомый его запах с шероховатой примесью парфюма, в котором угадывались орехово-коричные ноты.
Я все еще держала его под руку и, не спрашивая, просто положила голову ему на плечо. Закрыла глаза.
– Анья, Анья… – шептал он, поворачиваясь и целуя меня в волосы.
Слезы неожиданной непрошеной волной поднялись со дна души…
Дед Мирон! Упокой Господь твою душу, дед Мирон… если бы не ты, то совсем иначе сложилась бы моя жизнь. Если бы знала я, что он жив! Почему тебе тогда поверила? Зачем? Как? И ведь даже не засомневалась! И сердце тогда не екнуло, не дрогнуло.
Я ведь после этой новости полгода серая ходила – не улыбалась, едва спала, глядя, как подрастает живот, в котором плоть от плоти… его, Анджея, дитя. Ждала мальчика, вымечтывала себе второго Анджея, но родилась Люся. И ей я тоже была рада, будто в ней и дочь обрела, и воскресила убитую сестру.
Он не столько увидел, сколько почувствовал, что я плачу, придвинулся еще ближе, аккуратно приобнял и стал гладить по голове, приговаривая:
– Все будет хорошо, теперь все будет хорошо. Я… люблю тебя. Как и тогда.
От этих слов стало и горше, и слаще.
Время! Время-время… сколько его мимо утекло водой меж пальцев, просыпалось песком речным…
Я обхватила Анджея руками, уткнулась в грудь и плакала-плакала-плакала…
А он все гладил меня по голове, пока слезы не кончились и я не затихла в его руках.
– Анья… – прошептал он, потрагивая меня за подбородок.
Я подняла к нему совершенно заплаканное лицо.
– Ты… красивая, – его глаза сияли, – очень красивая. Как и тогда, как и всегда.
Теплыми ладонями он оттер капли слез, прислонился щекой к моей щеке.
Сердце вздрогнуло, сбрасывая камни прошлых лет:
– Анджей…
Его губы легко нашли мои, и дыхания наши перемешались…
– Бабушка, ну где можно столько ходить! – выговаривала мне Ксюшка. – Уже поздно, а тебя нет и нет, я уже начала волноваться…
– Ш-ш-ш… – я приложила палец к губам, – все хорошо. Я устала зверски…
– Бабуль… – она смотрела встревоженно.
– Все хорошо, – выдохнула я одними губами, – давай ляжем спать. Завтра, все завтра. Расскажу все, что смогу. Мы с Анджеем договорились встретиться днем, утром у него какие-то дела.
– Мы с Вацлавом тоже, – насупленно буркнула она.
– Ладно, – сил не осталось совсем, – потом, все потом. А сейчас душ и – в кровать.
Утро началось с серых туч и дождя, но к полудню неожиданно распогодилось, что очень меня обрадовало.
Ксюшка уныло отщипывала кусочки от ароматной свежей булки.
Мы сидели в кафе за уютным столиком, покрытым цветастой скатеркой. Было людно – все стремились позавтракать. Вокруг болтали в основном по-польски, за соседним столом сидела парочка туристов, говорящих на грубоватом каркающем языке – кажется, иврите.
– Сегодня третий день, еще два дня – и домой, – внучка посмотрела в окно на выползающее из-за облаков солнце, – и домой!
– Ты уже хочешь домой? – я покончила с едой и пила чай.
Она нахмурилась:
– Бабуль… ну почему так несправедливо? Почему Вацлав…
– Я тоже об этом подумала, – перебила я и сочувственно пожала плечами, – неужели очень понравился?
– Не то чтобы, – она отвела взгляд, – просто с ним очень интересно. Знаешь, оказывается, он программист – что-то такое очень новое и модное.
– Можно же… дружить, – я и сама в это не верила и сочувствовала ей, – Анджей говорил, что он хороший парень.
– Ну да, – она совсем поникла.
– Сходи, погуляй, он тебе покажет город, в Варшаве есть что посмотреть.
– Ладно, схожу, – сказала внучка чуть веселее, – мы договорились, что он сразу после работы зайдет за мной. А пока можно и одной побродить.
– Анджей обещал ему все рассказать, – я посмотрела на нее внимательно, – важно, чтобы его сын тоже знал.
– Ну да… – она вздохнула.
– Все будет хорошо, – повторила я и погладила ее по руке, – вот увидишь! Ты одна только далеко не забредай. И на всякий случай запиши адрес отеля.
– Ладно.
Идя на встречу с Анджеем, я волновалась как девчонка – прихорашивалась, думая, не ярко ли накрасилась, не выглядит ли это вульгарно в моем возрасте? Хорошо ли уложены волосы…
Вопрос «а что дальше?» сегодня становился более ощутимым. Казалось, он отскакивал от стен, возвращаясь в меня – «дальше… дальше… что же будет дальше???» Волнение расползалось по спине колючим шепотом, и становилось горячо и неуютно.
Мы договорились встретиться в скверике недалеко от отеля. Я сидела на скамейке и издалека смотрела, как он идет по аллее – высокий, носатый, чуть сутулый, шагает размашистой уверенной походкой. И улыбается так солнечно, что у встречных прохожих светлеют лица.
– Анья… – он подошел ко мне, взяв за обе руки, – Анья…
Сердцу стало легко, невесомо – я не знаю, что будет дальше, но сейчас… Пусть это «сейчас» будет долгим.
И целый день мы опять бродили по городу, по паркам и улицам, заходя куда-то поесть. И говорили… говорили и говорили, рассказывая друг другу свое прошлое и настоящее, не смея взглянуть в будущее. Минуты были такими полными, такими весомо-круглыми. Они легко скатывались с наших ладоней и падали в синюю вечность вечера.
Мы успели попасть под веселый грибной дождик, увидеть едва различимую дугу радуги, прокатиться на трамвае, исходить пешком множество мостовых, пообедать, побродить по набережной, посидеть на неудобной скамейке и… снова вернуться в парк возле отеля.
– Анья… – мы стояли возле парапета, я на ступеньку выше, и он касался моего лба своим, – переезжай ко мне.
– Анджей… – я ждала этих слов, я боялась этих слов.
– Погоди, не говори нет, – он чуть отстранился и смотрел с тревогой.
– Смешно сказать! – я отвела глаза. – Ну что люди подумают – два старых дурака на излете жизни точно сошли с ума…
– Мы должны были быть вместе еще тогда, – он сделал шаг назад, внимательно глядя на меня, – мы ведь… у меня… у нас дочь есть! Я хочу ее увидеть, познакомиться, узнать. И… – он чуть нахмурился, – господи, как трудно…
Замолчал. Взгляд его стал странно-отсутствующим, легко скользящим по близким деревьям.
– Анджей? – показалось, что он выпал куда-то.
– А? – в его глазах было страдание.
– Ты… что? – я не могла понять.
Он моргнул, улыбнулся – черты лица разгладились:
– Все хорошо. Просто… я не хочу давать прошлому снова отобрать тебя у меня. Ведь столько лет, но… Анья, мы еще не дряхлые старики, у нас есть время. Может, лет десять или меньше, но все-таки есть. И оно может стать нашим.
Я покачала головой:
– Анджей-Анджей, я не знаю, у меня в Минске целая жизнь – работа, внучка…
– Она уже взрослая, – мотнул головой он, – и ты знаешь польский, немецкий, русский… и работу всегда найдешь, если захочешь. Но работать для того, чтобы жить, тебе не придется, я обещаю позаботиться о тебе.
«Вася!» – в голове возник его образ. Конечно, когда он все узнает, то скажет, что очень рад за меня, поможет упаковать чемоданы и отвезет в аэропорт, но… я знаю, что ему будет очень больно. Очень.
– Я…
– Не нужно все решать прямо сейчас. Это серьезный шаг, я понимаю. Просто… подумай. И знай – я сделаю все, чтобы ты была счастлива.
Сердце гулко стучало внутри, и казалось, что мое тело – это чугунный горячий колокол. Думала ли я о таком?
– Анджей…
Он шагнул и обхватил меня теплыми руками.
Мне было хорошо в этих объятиях, я сомкнула веки, вдыхая его знакомый запах и падая в уютную темноту. А через долгие-долгие секунды, серебром протянувшиеся сквозь время, я открыла глаза, и с темного неба на нас смотрели белесыми точками звезды. И они были точно такие же, как много лет назад в далеком белорусском Полесье – бесконечно прекрасные.