Июль плавился в пыльном зное. Подсохшие листья деревьев уныло обвисли – воздух лежал пластами в безветрии. Сегодня было пасмурно – сероватые тучи без дела болтались в небе, не обещая дождя.
Я только-только сдала все экзамены и последние два дня отсыпалась. Вторая сессия далась мне сложнее, и сейчас, когда нервное напряжение и бессонные ночи остались позади, я, наконец, огляделась вокруг и увидела, что идет первая июльская неделя, наполненная до краев летней душной жарой, что за окном синеет небо и мир не состоит только из анатомии, химии и латыни.
Окно было открыто нараспашку, но легче от этого не становилось.
Я стояла возле подоконника и скользила взглядом по ближайшей березе, думая, какие вещи взять в дорогу. Мы ехали на пять дней. Бабушка вчера разговаривала с Анджеем по телефону. И сейчас мы обе слегка нервничали, пребывая в предвкушении. Я ни разу не была за границей, даже и не помышляла, а тут… поездка в Польшу.
Оторвавшись от созерцания березы, я пошла на кухню и налила нам обеим чайного гриба. Взяла два стакана… и услышала, как междугородне-длинно затрезвонил телефон.
«Мама!»
– Я возьму! – крикнула я, подбежала к аппарату и сняла трубку. – Алло?
– Привет! – тепло прозвучал мамин голос. – Ну что, как у вас дела? Собрались?
– Ага, – я закивала, – почти. Ехать же только через два дня. Мы посмотрели прогноз погоды – там тоже будет жарко, так что обойдемся сарафанами. Ну и погодка, да? У вас так же? Как ты себя чувствуешь?
Я присела рядом на стул.
– Кажется, у нас чуть холоднее, – мамин голос стал будто дальше – на заднем фоне что-то забулькало, – чему я очень радуюсь, хотя все равно все отекает – жду не дождусь, когда уже наконец, чувствую себя бегемотом.
– Уже скоро, мамуль, – я улыбалась, представляя ее с большим животом, – месяц остался?
– По врачебным данным, пять недель, но мне кажется, что целых пять я не выхожу, даже не представляю, что можно стать еще больше. Врач говорит, что на двойню не похоже, хотя мне кажется, что там тройня, – она засмеялась. – Ксюнь, может, ты мне поведаешь, а то бабушка тихушничает – к кому вы в Варшаву едете? К какому такому ее старинному другу?
Я растерялась, потому что не знала, что бабушка сказала маме на этот счет, поэтому ответила нейтрально:
– Если честно, я и сама не особо в курсе, я просто еду вместе с ней за компанию.
Бабушка вышла из своей комнаты и, глядя на меня, одними губами спросила:
– Люся?
Я кивнула.
– Скажи, что я в магазин пошла, – полушепотом проговорила она.
Я снова кивнула.
– Тайны мадридского двора, – чуть усмехнулась мама, – она дома?
– В магазине, – я подмигнула рядом стоящей бабушке и постаралась сменить тему, – как там папа?
– Все хорошо, работает, ждем тебя в гости, – мама замолчала, – ты ведь приедешь?
– Конечно! – я даже удивилась ее вопросу. – Мы же договаривались. Обязательно! И помогу тебе с малышом!
– Думаю, твоя помощь как раз пригодится, – мама вздохнула, – как там папа? Как Денис?
– Все хорошо, – мне стало неловко, потому что за этой беспросветной учебой я им давно не звонила, – вот, сделали у вас ремонт и теперь там живут, правда, Деньке ездить в школу далековато, но, может, он на следующий учебный год в ближайшую переведется, там вроде приличная есть. А дед Вася молодцом, вышел на работу, что-то у них с обменом той квартиры затормозилось, но я не знаю почему.
– Ладно, я отцу позвоню на днях, – мама замолчала – вроде всеми новостями обменялись, – ну что, Ксюнька, передавай бабуле привет, обнимай ее от меня.
– Обниму, – я загрустила, – и скоро обязательно приеду, мам. Соскучилась по тебе ужасно!
Мама хмыкнула:
– Ты меня не узнаешь, к твоему приезду я точно стану похожа на дирижабль.
– Ну и ладно, – охотно согласилась я, – дирижабль так дирижабль.
– Обнимаю тебя, дочь.
– И я. Папу целуй от меня, – я улыбнулась, – пока.
– Пока.
Я положила трубку и вопросительно посмотрела на бабушку.
– А, – она отмахнулась, – не хочу, чтобы Люся меня допытывала. Правду я все равно не скажу, во всяком случае – пока, а врать не хочется.
– Поэтому лучше не говорить ничего, – закончила за нее я.
– Именно! – согласилась бабушка. – Слушай, сбегай за мороженым, а? И заодно бутылки сдай, идет?
– Запросто. – Мороженое в такую жару – отличная идея.
Из магазина я шла с полной сеткой, потому что вспомнила, что нужно купить молока и кефира, еще увидела, что привезли свежий хлеб, взяла любимую подковку и пару саек. Ну и мороженое, было как раз наше с бабушкой любимое – пломбир в брикетах.
Заглянув в почтовый ящик, я улыбнулась – помимо «Комсомолки» там лежал конверт.
И дома, сгрузив продукты на кухне, я схватила мороженое и села читать письмо от Артема.
«Привет тебе от временного нефтяника!
Здесь тоже наступает весна, совсем не такая, как у нас, но все-таки весна. Знаешь, я все думаю, что такая артель – это настоящее братство, почище тамплиеров. Мы делаем нужное и хорошее дело для страны.
Как ты поживаешь? Сдала ли сессию? Хотя о чем я спрашиваю, конечно, сдала, и, наверное, на одни пятерки.
(Я усмехнулась – если бы!)
Обычная жизнь теперь мне кажется такой далекой. Здесь все просто – нужно идти вперед и верить в то, во что ты должен верить. По-другому никак.
Береги себя, передавай Анне Федоровне привет.
Буду ждать от тебя письма. Они здесь здорово помогают.
Обнимаю.
Артем».
Нужно будет к Елене Гавриловне, маме его, зайти, сказать, что от Темки письмо пришло.
Мы с ней стали общаться. Она радовалась, если я заходила и рассказывала, что получила от него весточку. И она мне рассказывала тоже.
А с Темкой мы просто переписывались, никаких разговоров про любовь, ничего о том, что мы снова вместе, да мы «вместе» и не были. Просто – письма. Я знала, что они ему нужны.
Серебристые крылья самолета подрагивали в предвкушении вылета. Бабушка заметно нервничала.
Мы уже прошли все контроли, сдали багаж и сидели, ожидая посадки.
Я летала на самолете в своей жизни всего-то пару раз – как-то в Сочи с родителями и один раз к ним в Москву, когда на поезд билетов не было. И тут – Варшава. Загадочная «заграница». Мне уже все друзья и почти друзья надавали «заказов» – что и кому привезти.
Бабушка сидела и напряженно смотрела в стекло, за которым суетились работники аэропорта, подготавливая самолет. Потом потерла виски, выдыхая:
– Зачем мы летим? Куда? Ну что… что я ему скажу? У нас уже вся жизнь прошла, что тут осталось?
– Бабуль, – я погладила ее по плечам, – все хорошо будет, вам нужно встретиться. Может, ты его увидишь и отвернешься? Может, он… – я чуть усмехнулась, поддевая ее локтем, – он такой старый-престарый, толстый, лысый дед!
Она покосилась на меня и тоже рассмеялась:
– То, что дед, так это точно, он же старше меня. А вот толстый и лысый – это мы обязательно узнаем!
– Ну, что самое худшее, что может случиться? – продолжила я.
– Ничего, – она пожала плечами, – самое страшное – это просто ничего. А такое запросто может быть.
– «Пассажиры рейса номер двадцать семь Минск – Варшава приглашаются на посадку», – глухо прозвучал динамик.
Мы встали.
В самолете красивые стюардессы разносили конфетки «Взлетные» и улыбались особенными вежливыми улыбками.
– Бабуль, – я вспомнила институтских друзей-приятелей, которые просили привезти им то то, то это… – можем мы там в магазины какие-нибудь зайти? А то мне столько всего «назаказывали». Представляешь, даже Игорь Белобородов подошел, ну, помнишь, тот, который все время думал, что за мной стоит кто-то «мощный»… во дурак!
– Эх, Ксюш, я все забывала тебе сказать, – она улыбнулась краешком губ, – это я.
– Э-э-э… – мне показалось, что я ослышалась, – что ты? В каком смысле?
– В прямом, – она снова улыбнулась, – этот «мощный» – это я и есть, а точнее не я, а мой давний приятель Павел Владимирович Лыков. Я позвонила ему и попросила об одолжении.
– Э-э-э… – я смотрела на нее, открыв рот, – к-к-кому?! Я ничего не понимаю.
– Помнишь Пашку Лыкова, которого я вытащила, раненного в ноги, из траншеи? – она склонила голову.
– Гм… помню, – я действительно вспомнила наш разговор, – погоди… а что, этот твой Пашка Лыков сейчас… «шишка»?
– В общем, да, перспективный оказался паренек. И не дурак.
Я смотрела на нее во все глаза:
– Что же ты раньше мне не сказала?
– Зачем? – просто спросила она. – Думаю, что это и неважно. Хорошие люди добро помнят. Я обещала ему, что никогда не буду тревожить по пустякам или для своей выгоды. Только если это вопрос жизни и смерти или вопрос чести!
– А кто он сейчас?
– Чиновник в ЦК Компартии Белорусии, да это и неважно. Он хороший человек, что среди чиновников редкость.
– Значит, и мой институт… ну, та история с Витькой Коломийцем… – теперь все сложилось в голове, будто детский конструктор совпал – деталька к детальке.
– Надо было, наверное, тебе раньше рассказать, – бабушка выдохнула, – да, в общем-то, было незачем. Зло должно было быть наказано.
Теперь я еще более отчетливо поняла, почему Игорь за мной так увязался. Видимо, слух о том, что за меня кто-то хлопотал на са-а-амом высоком уровне, был не пустым звуком.
– А ты еще когда-то за кого-то…
– Когда Вася в больницу попал, я тоже ему звонила. И все. Больше никогда и ни о чем. И в институт ты поступила сама, и отцу твоему работа хорошая досталась только за его достижения.
– Да-а-а-а… – я не знала, что сказать, – ничего себе у тебя знакомые!
– Просто так получилось, – она пожала плечами, – я рада, что он сумел выбиться в люди, и предполагаю, что именно он немного подтолкнул дело с нашими разрешениями на выезд в Варшаву, но это уже его собственная инициатива, я ни о чем не просила. Он помнит обо мне, каждый раз сердечно поздравляет с днем рождения и с Новым годом. И сам празднует два дня рождения – первый – настоящий и второй – тот зимний день, когда я за ним вернулась в окоп. И всегда зовет в гости, но я почти всегда отказываюсь, не хочу его смущать. Это на самом деле нелегко.
– Что нелегко? – удивилась я.
– Чужая благодарность – это бремя. А такая… Эх-эх… – она вздохнула, – не дай бог. Не знаю, почему так тяжко, а вот поди ж ты…
– Ну, бабуль, ты даешь! – у меня не было других слов. – Какие у тебя знакомые!
– Я же говорю, просто так получилось, – она отмахнулась, посмотрела на табло «пристегнуть ремни», обняла себя за плечи, – скоро уже прилетим.
– Все будет хорошо, – автоматически повторила я.
Они ждали нас на выходе, и Анджей оказался вовсе не толстым и не лысым. Оба высокие, оба курчавые, но у старшего волосы были обильно сдобрены сединой, а у молодого – просто темные, правда не такие черные, как, похоже, когда-то были у его отца.
Интересно, бабуля скажет маме когда-нибудь? Пока она ждет, чтобы малыш родился, и так беременность дается ей нелегко, ни к чему лишние волнения.
Я смотрела на бабушку – ее напряженное лицо не выражало ничего. Она только с силой сжимала мою руку и неотрывно смотрела на двоих встречающих нас мужчин.
Анджей был бледен, но улыбался. Кажется, немного картонно. Одет он был просто и в то же время элегантно – серые брюки без стрелок, голубая рубашка и сверху легкая темно-синяя куртка, на ногах теннисные туфли, тоже серые. На его сыне были почти такие же брюки, только темно-синие, и бежевая рубашка без рукавов.
Мы подошли ближе. Всеобщее напряжение передалось мне, отчего казалось, что воздух уплотнился и все движения замедлились, стали будто труднее и вязче.
Глядя на бабушку и Анджея, я инстинктивно сделала шаг назад, заметив, что и его сын сделал то же самое – хотелось, чтобы этот миг достался только им. Они не видели друг друга… сколько? Полвека? Чуть меньше.
– Здравствуй, – на довольно чистом русском сказал Анджей, – здравствуй, Анья.
Бабушка кривовато улыбнулась:
– Помнишь еще… помнишь.
– Конэчно помнью, – он шагнул к ней.
– Даже когда по телефону с тобой разговаривала, все равно не могла поверить, что ты живой, – бабушка неотрывно его разглядывала, – так и думала, что пока своими глазами не увижу – не поверю.
– Веришь? – он протянул ей руку.
– Да, – она протянула свою.
Он осторожно дотронулся до пальцев, медленно, нежно поднес их к губам и легонько коснулся.
Бабушка вздрогнула и закрыла глаза.
Из-под опущенных век по щекам побежали слезы, но она их не замечала.
Мы с его сыном стояли как два истукана по разные стороны, стараясь не нарушать интимности их момента и глазели то по сторонам, то друг на друга.
Вокруг нас жил своей жизнью аэропорт – визжали дети, кто-то громко кашлял. Рядом две мамочки, держа на руках младенцев, чирикали на смешном шуршащем польском языке. Мимо с гордым видом прошествовали три стюардессы «Аэрофлота» в красивых синих формах, и мужчины сворачивали головы, глядя им вслед.
– Я так рад тебе, Анья, – прошептал Анджей.
– И я, – она открыла глаза и лукаво улыбнулась, совсем как молодая девчонка.
– Ну что… – Анджей выпустил бабушкину руку и обвел всех взглядом…
Бабуля спохватилась и меня представила:
– Это внучка моя, Ксюша.
– Какая красавица! – Анджей мне ослепительно улыбнулся и перевел взгляд на парня, стоящего рядом. – А это Вацлав, мой сын!
– Добры дэн, – Вацлав склонил голову, густо покраснев.
На щеках его заиграли ямочки, и это мне жутко понравилось. Видно было, что он волнуется, но всячески пытается это скрыть.
Я смотрела на них, и на душе было тревожно – что принесет эта встреча? Бабушке. И что будет дальше? Зачем появился Анджей в ее жизни, в нашей жизни сейчас?
Пауза оказалась долгой и растерянной, все стояли и смотрели друг на друга, не зная, что предпринять.
– Давайте мы отвезем вас в отель, вы, наверное, устали с дороги, – предложил Анджей, – вы разместитесь, отдохнете, и… тогда увидимся вечером за ужином? – спрашивал он.
– Да-да, – быстро закивала бабушка.
До отеля мы доехали быстро, минут за двадцать. По дороге я глазела по сторонам – небольшие домики, дальше – более высокие постройки.
Мы сидели на заднем сиденье и обе молчали. И обе смотрели по сторонам в разные окна. Пауза переместилась в машину, заполняя собою все пространство, и от нее становилось неуютно и тесно. Мне захотелось домой.
Анджей и Вацлав помогли нам с регистрацией в гостинице и чемоданами, и мы распрощались, договорившись увидеться через несколько часов.
– Бабуль… – я смотрела, как она молча раскладывает вещи, – ты… как?
– А… не знаю, – она остановилась, глядя в окно отсутствующим взглядом, – н-не знаю… и все думаю, зачем я приехала. Чего хочу? Что узнать? И… потом – что дальше?
Я ее понимала. Ощущение растерянности и непонятности происходящего меня тоже не покидало. В отличие от бабушки – я-то ни его, ни его сына не знала совсем. И сейчас, когда мы уже были тут, в Варшаве, мои сомнения только усугублялись. Но показывать этого бабушке не хотелось, поэтому я весело сказала:
– Ну… зато он не толстый и не лысый, а вполне такой симпатичный дядечка.
– Это точно! – улыбнулась она. – Ладно, посмотрим, что дальше будет. Как тебе сын его, Вацлав? Молоденький такой. И очень на Анджея похож.
– Да, – я вспомнила ямочки на щеках и почему-то смутилась, – давай по городу погуляем до встречи? Очень хочется посмотреть на Варшаву.
Варшава оказалась пряничным уютным городом. Мы гуляли по старым улицам, вымощенным каменной кладкой. Разноцветные домики, стоящие стройными рядами, глядели друг на друга, умытые солнечным днем. Прохожие шли по своим делам, на углу примостился фургончик мороженщика, и про такие фургоны я читала только в сказках Андерсена, пахло ванилью и кофейными зернами из пекарни напротив. Мимо нас вразвалочку прошла беременная женщина, неся в руке сетку с продуктами… город жил.
– Ты молчишь все время, – я приобняла бабушку за плечи, – и я за тебя беспокоюсь.
Она чуть повела плечами.
– Я тоже за себя беспокоюсь. Потому что, кажется, я все еще люблю его, – в ее голосе слышалась горечь, – и что мне теперь делать с этим, я тоже не знаю.
– Ну… – мне стало неловко от ее откровенности, – может быть, и он тоже тебя любит?
– Не дай бог, – бабушка всплеснула руками, – тогда я вообще не знаю, что делать. Начинать все заново? В шестьдесят лет? Если бы мне было хотя бы сорок пять или пятьдесят…
– Слушай… может, я не пойду на ужин? Давай сейчас где-нибудь перекусим, а вы с Анджеем…
– Нет-нет-нет, – запротестовала бабушка, – мы поужинаем, как и договаривались. Ты не волнуйся, конечно, мы с Анджеем поговорим, но… потом. Найдем время. Этого разговора будет не избежать. Мне просто нужно немного привыкнуть к тому, что он есть, что живой на самом деле. Знаешь, я иногда думаю о том, что зря мне тогда дед Мирон стал душу изливать, прощение вымаливать, унес бы эту тайну с собой в могилу – всем было бы легче, – она замолчала, подумала… – или нет. Не знаю. Но было бы точно иначе.
А я вдруг подумала про деда Васю – он не знал, куда именно и зачем мы поехали. Как и всем остальным, бабушка сказала ему, что едем проведать старого друга. И все.
Наверное, он подумал, что бабушка везет меня на могилу Ольги, потому что раньше она всегда так называла поездки к ней.
Она не обманывала его. Просто не говорила всей правды. Пока. Я ее понимала – что и почему… но мне все равно стало за него обидно. Господи, хоть бы уж эта поездка быстрее закончилась.
Неопределенность давила на плечи тяжелым коромыслом, и хотелось высвободиться, сбросить, сбежать в свой привычный мир, в котором все на своих местах и не нужно принимать никаких решений. И слава богу – не мне.
За ужином стало не то чтобы веселее, но… теперь я поняла, почему бабушка попросила меня поехать с ней, а Анджей таскался с сыном – напряжение распределялось на четверых и становилось выносимым.
Я заметила, что Вацлав украдкой поглядывает на меня и тут же отводит взгляд. И снова эти ямочки!
«Ксе-ня! – в какой-то момент я себя одернула. – Вообще-то вы с ним родственники!»
Если моя мама дочь Анджея, то я Вацлаву… племянница? Я внутренне хохотнула и вспомнила Деньку – что-то дядюшек у меня развелось!
За ужином все было вкусно, но ели только мы с Вацлавом, бабушка и Анджей ковыряли вилками в тарелках и говорили о всякой ерунде, о погоде между Минском и Варшавой или скользили взглядами по сторонам.
– Хорошо, – Вацлав чуть привстал за столом и снова сел, – дорогая Анна Фьедоровна и папа, – он посмотрел на Анджея, – позвольте пригласить Ксенью, – перевел взгляд на меня, – на прогулку. Мы раньше договорились пойти гулять, – он немного растягивал звуки и делал паузы, подбирая правильные слова.
Я глядела на него с открытым ртом, потому что не помнила, чтобы мы хоть о чем-то договаривались.
Он и бровью не повел, а просто смотрел на меня улыбаясь:
– Правда, Ксенья?
Хитрый жук! Я улыбнулась:
– Да-да, конечно.
Бабушка посмотрела на меня беспомощно. Но я ей только тепло улыбнулась, понимая, что чем раньше они поговорят, тем будет лучше. Для всех.
Вацлав тоже понимающе ей кивнул:
– Так что, можно?
– Разумеется, – согласилась она, поняв весь расклад, и обратилась к Анджею: – Ну что, кажется, молодежь успела сговориться…
– Точно! – он усмехнулся, посмотрел на своего сына. – Ну что с вами делать – идите, конечно.
Я выскользнула из-за стола и наклонилась к бабушке:
– Все будет хорошо.
– Покажи Ксенье собор, – сказал Анджей, – и потом проводи до гостиницы.
Вацлав закатил глаза и чуть укоризненно по-польски:
– Тата! (Папа!)
И мы вышли из ресторана.