Бабушка надолго замолчала, глядя в окно. А я сидела, пытаясь уложить в голове все, о чем она только что рассказала.
Она воевала? Не была медсестрой или поварихой, а по-настоящему воевала… Снайпер?! Вот эта моя бабуля? С посеребренными сединой волосами, уложенными в аккуратный узел, с теплыми руками и веселой улыбкой? Она таскала на себе винтовку, раненых мужиков и убивала людей?
Конечно, я ей верила, но… не могла поверить… И почему она раньше не рассказывала?
– Ба, а почему ты раньше ничего не говорила? И никто ведь не говорил, неужели не знали? – я не смогла удержаться от вопроса.
Она повернула голову в мою сторону, улыбнулась печально:
– Всего не знал никто, даже мама и сестры. Дед Мирон… ну, почти все. Не то чтобы я тогда что-то от них скрывала, просто не складывалось, после войны работы было много – нужно было выживать, детей растить-поднимать, новый мир строить, некогда разговоры разговаривать. А с дедом поболтать всегда находилось время. Но даже не поэтому.
Пару раз я слышала, что, мол, бабы на войне – это вроде как «фронтовые» жены, только услада для мужиков и проку от них больше никакого. Такое тоже, конечно, бывало, но в основном солдаты и офицеры очень уважительно к нам относились и никаких вольностей не допускали.
Да и потом… «снайпер» – это, знаешь ли… профессия – людей убивать. Да, конечно, врагов, но все-таки. Поэтому и я, и родные просто могли вскользь упомянуть обо мне, что да, была на фронте, так этим никого не удивишь – кто тогда на фронте не был? А кем, как… это уж и неважно. А со временем и вовсе упоминать перестали. Да и ладно.
Сейчас вот – говорю тебе.
– Погоди, – я вспомнила, что бабушка каждый год куда-то ездила на несколько дней, как она говорила, «проведать родню», – так это ты… к ней, к Оле своей на могилу ездишь каждый год? Это она твоя «родня», которую нужно проведать?
– Да, – просто ответила она, – раньше мы с Васей ездили, теперь вот только я. В следующий раз хочу тебя взять с собой. Поедешь?
– Поеду! – я даже растрогалась от того, что она хочет взять меня с собой.
– А как помру я – тебе Олина могилка в руки перейдет – заботиться и помнить, у нее больше нет никого.
– Слушай, расскажи побольше обо всем, – мне хотелось сменить тему.
– Давай уж завтра, – бабуля подавила зевок, – а то засиделись мы с тобой, поздно уже.
Я бросила взгляд на ходики:
– Ого! Я и не заметила!
И правда, на часах было без пятнадцати двенадцать.
– Ладно, но завтра, да?
– Конечно, – бабушка поднялась и начала ставить посуду в раковину.
– Не беспокойся, – я похлопала ее по руке, – я все помою.
– Ну, хорошо, – она подошла, коротко поцеловала меня в щеку, – доброй ночи.
И пошла к себе в комнату.
Я споласкивала чашки после чая и все думала о том, как могла бабушка – в общем-то, судя по фотографиям, довольно хрупкая девушка – пойти на фронт вместо того, чтобы сидеть дома с маленькой дочкой? Ведь ее там могли убить. И она, конечно, это понимала. Что же двигало ею? Ненависть к фашистам? Желание защитить страну? Или что-то еще?
А ночью мне снилась война. Бабушкина боевая подруга Ольга, лежащая на холодном снегу с открытыми глазами, в которые смотрелось зимнее январское небо. И проснулась я, обливаясь жарким потом, – было почти шесть утра. Я еще покрутилась с полчаса, но обратно засыпать уже не было смысла – скоро все равно вставать.
После довольно нудного учебного дня я не ожидала застать дома никого, а тем более Деню, думала, он поедет сразу на ту квартиру, но как только я вошла в дверь, из кухни в прихожую высунулась вихрастая Денькина голова:
– Привет, отца завтра выписывают! Но даже не знаю, в той квартире… – он призадумался, – теть Аня обещала сегодня после работы заехать посмотреть, я после школы заскочил, отдал ей ключи.
– А что в той квартире? – спросила, смутно сожалея, что Денька сегодня будет здесь, дома, – это означало, что вряд ли сегодня у нас с бабушкой будут разговоры по душам.
– Ксюш, спасибо тебе большое, – неожиданно сказал он.
– За что? – оторопела я.
– За все, – он трогательно улыбнулся, – и у меня пятерка по химии, представляешь?
– Ты большой молодец!
Он как-то кардинально повзрослел за эти несколько недель – просто совсем другой человек – как будто бы ему вдруг стало не почти шестнадцать, а как минимум двадцать шесть.
– Знаешь, я задумался, – продолжил он, когда я зашла на кухню, – а может быть, мне тоже в медицинский? Я с отцом разговаривал – он поддерживает. Вот хотел у тебя спросить, как…
Звонок телефона прервал наш разговор. Я сняла трубку:
– Але?
– Привет, Ксеня, – глуховатый женский голос, который я не сразу узнала.
– Здравствуйте, – я посмотрела на открытую кухонную дверь.
– Я очень рада, что трубку взяла именно ты, – голос смягчился, – я, кхм… знаю, что ты… – она запнулась, – в общем, видела нас с… Альбертом на вокзале. Я и не надеялась, что ты сохранишь это в тайне…
– Я никому не говорила, – выпалила я.
– Да? – Олеся удивилась. – Значит, сын узнал как-то иначе… – она замолчала.
И я не знала, что сказать.
– Кхм… Ксеня, – голос снова стал глуховатым. – Денис совсем не хочет со мной общаться. Я понимаю, но… все-таки, может, ты с ним поговоришь? Я знаю, что ты для него авторитет…
Мне было жалко ее. Несмотря ни на что – жалко. Столько одиночества, невыплаканных слез было в этом просящем голосе. Я чувствовала, что она изо всех сил старается держаться. И что ей ужасно больно от того, что Денис не хочет с ней разговаривать.
– Я понимаю, ты не обязана… – продолжила Олеся.
– Конечно, я поговорю с ним, – быстро ответила я, – правда поговорю.
– О, спасибо! – похоже, она не ожидала такого ответа. – Я буду очень благодарна. Я не враг ему. Ни Василию, ни тебе не враг. Так случилось…
– Да-да, я понимаю, – я поспешно перебила, слушать, как она оправдывается, не хотелось.
– Васю же завтра выписывают? Как он себя чувствует? – она заговорила о другом.
– Все хорошо.
Денис выглянул в прихожую, откусывая яблоко:
– Эт кто?
Я кивнула ему и заговорила в трубку:
– Все правда хорошо, не волнуйтесь.
Она почувствовала, что я тороплюсь:
– И слава богу. Спасибо большое, Ксеня.
– Ну что вы, не за что. До свидания.
– До свидания.
Я положила трубку.
– Кто звонил? – Денька снова куснул яблоко.
– Хм… – я оглядела его с ног до головы, не зная, как подступиться к разговору, – слушай… В общем, ты… погоди сразу отпираться…
Он перестал жевать и мгновенно посерьезнел:
– Олеся?
Меня кольнуло, что он не назвал ее мамой.
– Слушай, ну так нельзя! – мне не хотелось ему выговаривать. Да и вообще лезть в их семейные разборки, но как-то так само получалось.
– Даже не начинай, – ощетинился он, – это же она звонила, да? Что хотела?
– День, – я вздохнула, – ну она тебе мама все-таки, как ты так можешь?!
– Я?! – он мгновенно перешел на пару тонов выше. – Я?! Могу?! Тебе напомнить, по-че-му все случилось? Это она спуталась с каким-то мужиком.
– Слушай, прекрати! – я на него разозлилась. – Она же не перестала быть тебе матерью!
– Еще как перестала! – на его щеках заиграли желваки. – Это все из-за нее! И у отца инфаркт тоже из-за нее!
– Да ладно тебе, – я махнула рукой, – ну это-то откуда?
Денька упрямо сдвинул брови:
– Ну а кто может такое спокойно пережить?
– Слушай, дед Вася – он тебе не слабак какой-нибудь! – я уперла руки в бока, – он, между прочим, фронт прошел. Ты это имей в виду. И вряд ли бы раскис до инфаркта из-за…
Денис опустил глаза в пол:
– Да я знаю.
– Ты с ним разговаривал про это? – теперь я упрямо допытывалась.
– Нет, – он поник.
– Думаю стоит, – я кивнула, – и поговори с матерью. Она, конечно, не святая, но и не… – я замялась, не зная, как сказать, – в общем, плохо ей. Очень.
– Я подумаю, – он снова растерянно откусил яблоко.
– Поговори, – повторила я.
– Сказал же – подумаю, – он вернулся на кухню.
«Ну и отлично!» Кажется, Олеся была права – парень и правда ко мне прислушивается.
Остаток вечера мы провели по разным углам, занимаясь домашними заданиями. Честно говоря, учебных долгов у меня накопилось прилично, и мне точно было чем заняться.
Бабушка пришла только в начале девятого, она ездила на квартиру родителей.
– Значит, так, – сказала она, когда мы поужинали и сели пить чай, – Василия мы завтра привезем сюда – та квартира непригодна к жизни для человека после больницы. Съемщики ее основательно подпортили, и одной уборкой там не обойдешься.
Мы оба открыли рты.
– Ксюш, ты переберешься ко мне на раскладное кресло, а Вася с Денисом поместятся у тебя. В тесноте, да не в обиде. Ну что, годится?
– Э-э-э… хорошо, – я была не против.
– А твою раскладушку, – она посмотрела на Деньку, – уберем с кухни и поставим рядом с кроватью Василия, чтобы на кухне всем было место.
Он согласно закивал.
– Вот и отлично! Давайте сегодня попробуем все переставить? Да, и я хотела разговор с Москвой заказать, пообщаюсь с твоими родителями, подумаем, как быть.
Мы встали из-за стола, засуетились, она пошла звонить, а мы с Денькой взбудораженно перетаскивали свои вещи.
Легли поздно. Я уговорила бабушку убрать ее громогласный будильник на кухню, потому что спать с ним было совершенно невозможно, и пообещала ее разбудить, после того как сама встану.
– Дед! – следующим вечером я держала дед Васю за руку. – Как же хорошо, что ты с нами! Дома!
Улыбающийся Денис крутился возле отца, только что на коленки к нему не садился, поминутно спрашивал, не налить ли воды, не дать ли что-то со стола, не нужно ли ему прилечь, отдохнуть.
– Ну ребят… – беззлобно вздыхал дед, – вы так совсем меня заботой замучаете. Я ж все-таки не инвалид.
– Это они просто радуются, что ты выписался, – бабушка с улыбкой наблюдала за всем, – это любовь, Вась, так что терпи.
– Слушайте, я, конечно, очень рад, но, Ань, давай-ка расскажи подробнее, что там с квартирой? – он посмотрел на сына. – День, у меня все в порядке, если что-то понадобится, то я или сам возьму, или попрошу тебя. Не постесняюсь, обещаю.
Денис смущенно улыбнулся, но хватку непомерной заботы ослабил.
– Я вчера разговаривала с Люсей и Алексеем, – она чуть пододвинула к деду салатницу с капустой, – бери, твоя любимая, с подсолнечным маслом и сахаром.
– Спасибо, – он с удовольствием положил к пюре квашеной капусты.
У меня было странное ощущение, будто в нашей квартире, вроде не такой уж и большой, с появлением еще двоих человек стало не теснее, а наоборот, просторнее и свободнее. Как так может быть?
Большая часть моих книжек аккуратно встали у бабушки на стеллаже. Половину своих она стопками сгрудила на шкаф, и освободилось много места. Внутри шкафа сдвинулись вешалки с ее одеждой и поместились мои юбки и водолазки. Со столика убрались кружевные вязаные салфетки и будильник, он сделался моим учебным, обнаружив гладкую деревянную поверхность.
Деду досталась моя односпальная кровать, а Денис улегся рядом на раскладушке.
– Так вот, – кивнула бабушка, – Алексей с Люсей дали добро на то, чтобы делать там ремонт, не очень глобальный, просто все нужно подновить. Побелить заново, обои переклеить, да и в ванной кой-чего подправить.
– У меня деньги есть, – тут же сказал дед.
– Алексей завтра переводом вышлет, ты свои пока прибереги, они тебе, думаю, понадобятся, – бабушка многозначительно покивала.
Дед Вася отложил вилку:
– Мы вчера разговаривали с Олесей.
Все замерли, внимательно на него глядя. А он смотрел только на Дениса:
– Ты парень неглупый и уже совсем взрослый, все понимаешь, поэтому отдельно я тебе объяснять ничего не стану. (Денька кивнул.) В общем, это… решили мы развестись по обоюдному согласию. Если в ЗАГСе нас без суда разведут, то и слава богу, все будет быстро, ну а если суд… просто дольше. Но сути дела это не меняет. И ты (он посмотрел на сына)… напрасно с матерью не разговариваешь, она женщина хорошая. Просто так вышло. И я виноват не меньше, чем она.
Деня открыл было рот, чтобы что-то сказать…
– Не перебивай, – дед Вася тяжело вздохнул, – нужно не обиды помнить, а строить свою жизнь. Тебя я неволить не стану, хочешь – живи с ней, она только рада будет, или со мной, я не возражаю. Я хотел ей квартиру отдать, но Олеся настояла, чтобы мы ее разменяли. Обещала этим заняться сама. Недельку-другую тут вот… – он посмотрел на меня и бабушку, – у вас поживем, раз там ремонт нужен. Потерпите уж нас немного, потом переедем, – он махнул рукой, имея в виду квартиру родителей, – а потом, глядишь, двушка разменяется, там видно будет.
Сейчас он выглядел лучше, чем в больнице, став больше похожим на того деда, которого я всегда знала. Хотя… конечно, инфаркт ни для кого не может пройти бесследно. Его всегда легкая походка стала тяжелее, ноги чуть пришаркивали при ходьбе, будто у старика.
Первый восторг по поводу его выписки немного улегся, уступив место ровной радости.
Я посмотрела на бабушку, она улыбалась краешком губ – видно было, что ей хорошо на душе:
– Вась, живите сколько живется, места всем хватит.
«И неужели они не любят друг друга?» – в который раз подумала я. Впрочем, дед-то наверняка, а вот она…
– Я скоро на работу опять пойду, – дед кивнул, – нахлебником никогда не сидел и начинать не стану, просто пока все образуется… – он будто бы извинялся.
– Образуется, не волнуйся, – бабушка поднялась, глядя на Дениса, – я как раз хотела тебя просить – давайте-ка вы с Ксюшкой, а я помогу, перетащите телевизор в вашу теперь комнату, я все равно его и не гляжу почти, а отец твой, я знаю, любит.
Дед Вася легко усмехнулся:
– Не забыла ты еще. А ведь и правда, раньше я возле него частенько засиживался, когда время было.
– С чего бы забыть? – бабушка пожала плечами.
Телевизор переставили, кровати застелили, ходили туда-сюда, перетаскивали оставшиеся вещи, вместе смотрели какую-то передачу, пили чай и, наконец, угомонились и разлеглись по заправленным свежим бельем постелям.
Бабушка тихо посапывала во сне, а я глядела в темный потолок и никак не могла уснуть. Обрывки мыслей крутились в голове – я думала и об Артеме, которому все-таки пару дней назад отправила письмо.
Когда мне удалось уснуть – мне снова снилась снайпер Ольга. Но на этот раз она не лежала мертвая с открытыми глазами на промерзшей земле, а они с бабушкой, обе молодые, кружились, держась за руки. Вокруг цвело мирное лето и пахло свежескошенной травой. На них были легкие платья, а не солдатская форма. Они кружились и кружились, потом Оля руки отпустила и, продолжая кружиться, утанцовывала куда-то вдаль, оставляя бабушку одну.
«Не держись за меня, Анюта, ты ни в чем не виновата!» – кричала она напоследок, и я видела счастливую улыбку на лице ставшей враз теперешнего возраста бабушки, которая легко-легко одними губами шептала:
«Спасибо, моя дорогая, спасибо».
И, проснувшись, я чувствовала свет и тепло внутри.
Неделю спустя, вернувшись из института домой, я заглянула в почтовый ящик, обнаружила вместе с «Аргументами и фактами» и «Комсомолкой» письмо.
Сердце тревожно тренькнуло – обратным адресом значился Ханты-Мансийский автономный округ. Я вскрыла конверт и начала читать тут же, в подъезде, медленно поднимаясь по ступеням наверх.
«Привет, Ксюшка,
как же я рад, что ты мне написала! Ты даже не представляешь, хотя, зная меня, наверное, представляешь.
Работается мне отлично! Народ дружный, в основном взрослые мужики, которые ездят сюда вахтами, но и молодые тоже есть. Есть один парень из Беларуси, как и я, из Орши, мы с ним хорошо сдружились.
Поначалу было сложновато – тут много физической работы, но потом втянулся, так что вернусь суперчемпионом (ха-ха).
Ты мать не слушай, это все не из-за тебя. Это я сам.
Знаешь, я когда у твоей бабушки в архиве копался, столько всего интересного узнал. Я же тебе рассказывал, помнишь? Про госпитальеров, тамплиеров и Мальтийский орден…»
Я остановилась, пытаясь вспомнить, что же он действительно мне рассказывал. Ну да, Крестовые походы, рыцарская честь и что-то в этом духе.
«…Мальтийцы мне, конечно, ближе всего, хотя и тамплиеры с их добровольным нищенствованием тоже по душе.
Жизнь здесь простая – встал, умылся-оделся, поел и – работать. Работа тяжелая, отнимает все силы, и к вечеру ты уже никакой. Наверное, чем-то похоже на монастырскую службу. Такое, знаешь, затворничество и послушание. Только без глупых иконок и образков.
Здесь почти как в армии – каждый ждет писем из дома, от кого-то, кто близок и дорог.
Ты не волнуйся, Ксюш, если что – я все понимаю. Ты ведь написала просто по-дружески, меня поддержать. Тут дружеская поддержка очень нужна, спасибо тебе!
Если будет возможность – пиши еще, я буду очень рад.
Пока.
Передавай большой привет Анне Федоровне».
И все.
Я сложила листки. Накатили слезы: «Вот же идиот! Начитался всякой средневековой ерунды, тамплиер фигов!»
Добрела домой. Встретил меня дед Вася в переднике и с полотенцем на плече:
– Раздевайся скорее, как раз к горячим щам.
Я медленно разделась и посмотрела на него уныло.
Он тоже на меня посмотрел:
– Что ты, мил человек, невесел? Что ты голову повесил? Может быть, щи в моем исполнении и не самая вкусная еда, но…
– Вот, полюбуйся, – я вложила ему в руки письмо.
– Та-а-ак… – он вытер ладони о полотенце и принялся читать. Потом поднял на меня взгляд, – да-а-а-а… Я так понимаю, это от Артема?
– Правильно понимаешь, – я вздохнула, – ну вот не дурак ли?
– Гм… – задумался дед, – это как посмотреть. Понимаешь ли, Ксюшка, мужчины устроены совсем не так, как женщины, им нужно какое-то гм… я не знаю, испытание пройти, вроде как обряд посвящения во взрослую, сильную мужскую жизнь. Раньше это была армия. И сейчас есть, но ты говорила, что Темку твоего не взяли?
– Да ну, он и так просился, и эдак, а у него там ерунда какая-то, то ли сколиоз, то ли плоскостопие, в общем, непонятно, – я задумалась. – Дед, ну ты видел – Мальтийский крест? Тамплиеры… он пишет так, будто в Средние века живем!
– Это неважно, – кивнул он, пропуская меня в ванную, – времена всегда одинаковые. И мужчины, знаешь ли, со Средних веков не претерпели существенных изменений, – дед указал головой на кухню, – ладно, оставь парня в покое, давай оцени мой кулинарный шедевр, надо же понимать – можно это нашей бабушке предлагать или сразу вылить в помойку?
– Ну я же серьезно, – я посмотрела на него беспомощно.
– И я, – сказал он твердо, – что ты тут можешь сделать? Это его решение, Ксень, его! Пусть он сам и разбирается со своей жизнью. Он же не пишет, что ему там невыносимо?
– Гм… нет.
– Вот и ладно. Поэтому отложи письмо, и обедать!
Я молча села за стол, а Темкино письмо легло на подоконник, на котором когда-то стояла шкатулка с бабулиными секретами. С маленькой деревянной куколкой и… орденами. Вспомнив, я уже открыла было рот, чтобы спросить у деда, как да что было, но… осеклась, не зная, о чем можно спрашивать, а о чем нет. Он-то ведь знал, что она служила снайпером, но никогда мне об этом не говорил. Почему?
Я покосилась на исписанные листки:
– Дед, как ты думаешь, ответить ему?
Он стоял возле плиты, разливая по тарелкам густые щи:
– А ты сама хочешь?
Я задумалась:
– Гм… не знаю, наверное… Только не хочу давать ему ложную надежду, потому что ничего, кроме дружеских чувств, я к нему не испытываю.
– Да-а-а-а, – он поставил тарелки на стол, – бедный парень. Понимаю его.
Я встала, достала из хлебницы кирпичик бородинского и стала нарезать. Кажется, у них с бабушкой была похожая история – он ее любил, а она продолжала любить Анджея. Хотя нет, я-то не люблю никого.
– Знаешь, что я тебе скажу, – дед дул на горячий суп, – ты напиши ему, дружеские или не дружеские чувства – это вы потом разберетесь, а вдали от дома – это самое главное!
– Что главное? – не поняла я.
– Когда тебе пишут, – он проглотил первую ложку, – соли немного не хватает, а как по мне, так съедобно.
– Отличные щи! – я слегка покривила душой. – Просто замечательные, бабушке точно понравятся!
– Ну да, – хмыкнул он, не купившись на мое вранье.
– Слушай, а Денька-то где? – я глянула на ходики. – Уже почти шесть.
– Не поверишь – поехал с матерью разговаривать, – дед встал, открыл холодильник, – если горчички на хлеб положить, может, суп веселее пойдет.
– Это хорошо, – я правда радовалась, потому что знала, как Денису непросто было сделать этот шаг.
– Сердит он на нее, конечно, сильно, но…
– А ты? – перебила я. – Ты сердит?
Дед Вася на меня внимательно посмотрел:
– Совсем ты взрослая стала, Ксюшка. И когда успела? Только вот вроде из детсада тебя забирали с бабушкой, а тут оп-па… ты – и без пяти минут доктор. Это я к тому, что вопросы ты задаешь уже недетские.
Я смутилась:
– Ты это… не отвечай, если…
– Нет-нет, – ласково улыбнулся он, – я не к тому. А про Олесю… Так что на нее злиться? Любой женщине любовь нужна. Без нее никак. Каким бы ты хорошим мужем быть ни старался, не поможет. Надо любить. А я… – он усмехнулся, – думал, стерпится-слюбится, дурак старый. Не слюбилось… Да и слюбиться не могло. Откуда? Когда у тебя другой человек занозой в сердце. Нечестно это, плохо. Самому нужно было отпустить ее еще лет пять назад. А лучше – десять. А еще лучше и не жениться вовсе. Не бежать от своей лютой тоски да одиночества к чужой юбке. Но… время обратно не воротишь. Денис вот случился-получился. Хороший парень, честный и незлой. Значит, хоть для чего-то это было нужно.
– Кстати, знаешь, – я взяла еще ломтик хлеба, – он тоже думает о медицинском, ты знаешь?
– Ага, он мне говорил. А что – я считаю, неплохо. Врач – хорошая профессия, – дед отставил пустую тарелку, – а вот повар из меня так себе.
– Ну уж и «так себе», – улыбнулась я, доедая.
Весеннее время сгущало сумерки немного позднее – день прибывал не торопясь, обещая полные ведра жарких, летних, спелых дней. Апрель перевалил за середину – впереди майские светлые праздники, а потом июнь и сессия.
И ближе к концу лета мама родит мне брата или сестру – так странно. Что-то я давно с ними не разговаривала. Я задумалась – хотя нет, на прошлой неделе говорили с отцом, мама опять легла в больницу на сохранение. Эта беременность дается ей нелегко.
Я написала Темке письмо, в котором просила уж совсем не перенапрягаться и рассказывать, как у него дела, на что он мне ответил восторженным посланием о том, как рад моей «весточке», а дальше пространно повествовал о рыцарских орденах шестнадцатого столетия.
С бабушкой мы ни о чем не говорили уже недели две – все не выдавалось возможности, да и у меня в институте загрузка была бешеная, я приходила, едва успевала сделать все домашки, поужинать и заваливалась спать.
Сегодня мы не поздно поужинали всем семейством, я помогла Денису с химией и засела за треклятую анатомию.
Дед на кухонном столе разложил глажку и утюжил себе рубашку – завтра он выходил первый день на работу после болезни. Радиоточка вещала какой-то концерт по заявкам, и он сделал музыку погромче.
Бабушка пришла в комнату, прикрыла дверь, чтобы было потише, и села рядом на кресло с книгой, потом посмотрела на меня раз, другой… Я оторвалась от учебников:
– Бабуль?
– Тебе много задали? – она заложила книгу календариком на этот год.
– А что? – насторожилась я.
– Ксюш, – она выдохнула, – если нужно учиться – просто скажи, потому что это важно, тогда поговорим завтра-послезавтра, но не стоит затягивать надолго.
– Э-э-э… ты о чем? – я ничего не поняла.
– Мне нужно закончить историю, – она встала, достала из глубин шкафа все ту же шкатулку, открыла ее и выложила на стол конверт. – Потому что вот это важно.
– Это письмо? – я глядела на белый прямоугольник. – От кого?
– Для того чтобы сказать от кого – нужно рассказывать все остальное, – она вздохнула, – и для того чтобы… – она подыскивала слова, – в общем, мне нужны будут твои решения.
– Мои? – я даже рот открыла. – Решения?
– Да, – кивнула бабушка, – поэтому и спрашиваю, когда и как скоро у тебя будет время поговорить?
– Сейчас, – я мгновенно отложила анатомию.
Бабуля улыбнулась, увидев любопытство, загоревшееся в моих глазах:
– Давай ты все-таки доделай домашнее задание, мужичье наше уляжется спать, тогда и поговорим.
– А мне как раз завтра ко второй паре, – я ничуть не лукавила, – так что можно посидеть подольше.
– Вот и отлично, – она снова взялась за книгу.
Конверт лежал рядом – печатной стороной вниз – и было непонятно, от кого это. И кому.