Я слушала, затаив дыхание, – неужели все это было правдой? Смотрела, как бабулины пальцы машинально крутят салфеточку.
– Ба… так выходит, э-э-э-э… – я даже не знала, как сказать, – выходит, что Анджей – это…
Мне хотелось спросить, так ли, что этот Анджей – отец моей мамы и мой родной дед?
Бабушка поняла, улыбнулась, посмотрела тепло:
– Завтра, Ксюш, все остальное – завтра, ты небось учебу совсем забросила с нашими посиделками?
Я вспомнила, что вообще-то мне завтра снова в институт, и бабушка права, забросила я учебу. Кто же виноват, что ее рассказ куда интереснее анатомии. И даже моей любимой химии с биологией.
– Давай-давай, иди, поучи что-нибудь, пока не очень поздно.
– Ладно, – я нехотя поднялась из-за стола, – ты только скажи, все хорошо закончится? Ведь Анджей, его же… – я не смогла произнести «его же не убьют?» и просто замолчала.
– Если получится, то завтра расскажу, – она вздохнула.
– Хорошо, – я поняла, что сегодня точно продолжения не будет, и пошла в комнату.
– Ксюш, – окликнула меня бабушка, – и не забудь – на почту по поводу телеграммы после занятий, а потом, если хочешь – заезжай в больницу к деду. Только опять поздно вернешься, имей в виду.
– Ладно, – я кивнула, – буду учить на выходных. Обещаю.
Сегодня была среда.
А в четверг, когда мы с Денькой не сходили на почту и не узнали по поводу не посланной Олесе телеграммы, я, стараясь не показывать пристыженный взгляд, зашла домой. Бабушка говорила по телефону – родители. И судя по всему, она, наконец, рассказала маме про то, что дед в больнице.
– Не волнуйся, – говорила бабушка в трубку, – все хорошо, это стенокардия, ничего серьезного. Не нужно по этому поводу нервничать. Расскажи лучше, как у вас дела? Да, передам, конечно. Как Алексей? Тоже хорошо. Да, вот только домой забежала. Сейчас дам, – и бабушка, зажав трубку рукой, коротко мне прошептала: – Про инфаркт не говори.
Я кивнула и взяла телефон.
Мама… я так рада была ее слышать. Иногда за повседневными делами я и не замечала, как скучаю по ней. По ней и отцу. Скоро у них будет еще ребенок. Я вроде как была уже слишком взрослая, чтобы ревновать, но все-таки в глубине души я чувствовала, что этот малыш станет их семьей гораздо больше, чем я.
Мы поболтали о том о сем, я не рассказала о том, что Артем умотал на нефтедобычу, – часики тикали – межгород все-таки, о таких вещах походя не говорят. Условились созвониться через неделю и распрощались.
Я положила трубку и вспомнила, как они меня вели в первый класс, молодой папа, еще со всеми волосами на голове, и мама с такой смешной кудрявой прической и в очках. Я была тогда перепуганная до икоты, с двумя огромными белыми бантами и оранжевыми гладиолусами. И кажется, было это совсем недавно.
– Ух… – я почувствовала себя уставшей. Было еще не то чтобы очень поздно – десятый час, – ба, я ужасно голодная.
Я сказала скорее самой себе, нежели бабушке, зашла на кухню, машинально подтянула гирьки на ходиках и открыла холодильник.
Снова зазвонил телефон. Интересно, кто это так поздно?
– Але?
– Привет, – звонил Денька из автомата. – Э-э-э-э… – мялся он, – в общем, мать вернулась. И я… не знаю, что говорить.
– Это кто? – бабушка вышла из своей комнаты.
– Бабуль, это Денис, – я сказала нарочито громко, чтобы Деня понял, что я не одна дома и не могу говорить свободно. – Олеся вернулась.
– А, ну отлично, значит, телеграмма все-таки дошла! – бабушка была рада.
А я заметила, что он сказал «мать» вместо «мама».
– Слушай, давай я заеду к тебе завтра после учебы? И… помогу с химией. А вообще, те примеры, которые мы с тобой делали, решай как считаешь нужным, думаю, не ошибешься.
– Мне и говорить с ней не хочется. Она не знает, что я знаю.
– Да-а-а-а… – протянула я, жалея, что не могу нормально поговорить. – День, я заеду завтра, обещаю.
Внутри вспыхнула злость на Олесю – вот же коза! Все эти чертовы конспирации из-за нее! И стало ужасно жаль Дениса, я понимала его злость и растерянность.
Я посмотрела на него внимательно:
– …Вась?
– А, – он отмахнулся, – что тебе сказать? Неудачник я, Ань, правильно ты тогда от меня ушла.
– Слушай, ну перестань…
Мы говорили шепотом, кроме Васи в палате было еще трое больных. Один здоровенный грузин дрыхнет, отвернувшись спиной, и храпит так, что стекла подрагивают, остальные двое – перекидываются в дурачка и балагурят.
Как и обещал врач, Василия перевели в кардиологию, назначили кучу лекарств и капельницы. Но как только Олеся ступила в палату, первое, что он ей сказал:
– Уходи. И не возвращайся.
Я в это время тоже была тут, перекладывала в тумбочку продукты и замерла. Никогда… ни-ког-да он не разговаривал со мной таким тоном, ни при каких обстоятельствах, а у нас, конечно, бывало всякое. И не то чтобы грубо, а… я и не знала, что от моего Васи может веять таким колючим льдом.
Мужики в палате притихли, уставившись на посетительницу. Она не произнесла ни звука, развернулась и вышла вон.
Василий тяжело вздохнул и закрыл глаза. Двое других пациентов вернулись к прерванной игре, грузин все так же храпел, не шелохнувшись.
Я подсела к нему на кровать и легко провела по щеке:
– Вась…
– Конечно, неудачник, Ань, – он открыл глаза, – ни одна баба долго не выдержит, если ее не любят. Ни одна. Только Дениску жаль, он-то здесь при чем. Козел я, как есть козел.
– Слушай, ну хватит! – я не выдержала этого самобичевания. – Что ты себя-то казнишь!
– Ну а кого еще? – он посмотрел на меня. – Не ее ж в самом деле? Ну завелся у нее хахаль, что с того? Это она еще долго терпела…
– Эх… – я предполагала, что он именно это скажет, – Вася-Васенька… и давно?
– А шут его знает, – сгримасничал он, – с полгода точно.
– И ты полгода знаешь? – удивилась я.
Зашла полноватая, пожилая, недовольная жизнью медсестра, оглядела палату, подошла к койке грузина, чувствительно ткнула его в бок:
– Берадзе, проснись! Берадзе! Сейчас выдрыхнешься, а потом всю ночь опять будешь шататься по коридорам!
Грузин перестал храпеть.
Медсестра посмотрела на меня:
– Не сидите на кровати у пациента, стоит же стул в палате, почему каждый раз нужно говорить! Это же антисанитария!
– Хорошо-хорошо, – я встала и показательно пересела на стул, а как только она ушла, задвинула его обратно и снова опустилась на край кровати.
– Как девчонка, право слово, – хихикнул Вася, – всегда ты такой была. За это я в тебя и влюбился!
– Ладно тебе, – я почувствовала, как краснеют щеки, – так что – ты так давно знаешь, что у Олеси…
– Знаю недавно, – вздохнул он, – да, в общем, какая разница. Ее эти отлучки к якобы больной матери, которая никогда не болела, задержки с работы… Так банально все, что просто смех.
– Вась, все пройдет, все как-нибудь перемелется и образуется, – мне хотелось его утешить, – неплохая ведь у вас семья, ну погуляла девчонка немного, может, можно еще склеить, подлатать…
Я видела, что ему было совсем не так спокойно, как он показывал.
– Да какое там «латать», было бы что латать. Ни я ее не любил, ни она меня. И началось у нас от безысходности – мне нужно было к кому-то прибиться, поверить, что могу без тебя, а ей хоть за кого-нибудь замуж выйти да родить, вот и случилось. Только на таких щах далеко не уедешь, – он замолчал, а потом посмотрел на меня, – слушай, я как выберусь из этой богадельни, можно поживу у вас с Ксюшкой немного? Домой-то я уж не вернусь, квартиру ей с Денисом оставлю, надо ж им жить где-то…
– Эх, Васька, рубишь ты с плеча, – я вздохнула, зная, что если он что-то твердо решил, то переубеждать его без толку, – можно, конечно, если хочешь, только ты ведь помнишь, что у Люси с Алексеем квартира тоже есть.
– Так там же сейчас квартиранты живут, – он чуть поднялся на локтях, присаживаясь.
Я поправила подушки, чтобы ему было удобнее:
– Их выселить – это просто уведомить за две недели, и все.
Василий почесал лысую макушку:
– Хм… я и не думал об этом. Спрошу у Люськи тогда.
– Вась, – я чуть наклонилась к нему… Всегда веселые голубые глаза сейчас чуть потускнели, будто подернулись сизой дымкой, небритый, с отросшей седой щетиной, он казался много старше своих лет. – Вась… ты уверен? Ведь вся жизнь переменится.
Он порывисто вздохнул:
– И к лучшему, Ань, только к лучшему. Знаешь, хорошо, что мужик у нее завелся. А то по привычке тащили бы эту лямку дальше, только мучили друг друга. А так… хоть она свое счастье найдет.
Вася тяжело сглотнул, закрыв глаза.
Я помню эти слова… Может, не именно эти, а очень похожие. Семнадцать лет назад я говорила ему так же: «Может, хоть ты свое счастье найдешь». И когда он на Олесе женился, я искренне радовалась – думала, что нашел. Ан нет.
– Эх, Аня-Анечка, – он открыл глаза и улыбнулся, – Анюта ты моя кареглазая, – кажется, он понял, о чем я подумала, – видно, судьба присушила меня к тебе намертво. И хотел бы отодраться, да все никак.
– Вась… – мне стало невероятно жаль, что все так.
– Иди домой, моя хорошая, – кивнул он, – иди. И тебе не обязательно таскаться ко мне каждый день, ничего уж со мной не случится – теперь точно выберусь. Дениска еды принесет, да и кормят тут сносно.
– Послушай… – я хотела что-то сказать, возразить…
– Не надо, – в его голосе появился холодок, – иди домой.
Жалости он не терпел. Никакой и никогда, даже когда валялся раненый, обкусав губы до крови, чтоб не стонать, а я держала его за руку и молилась грозным богам войны, чтобы он остался жив.
Поэтому я быстро собралась, поцеловала его на прощанье и ушла.
Я стояла, закрыв уши руками, прислонившись к закрытой двери лбом. Но звук проникал в меня даже через ладони.
– Не-на-ви-жу тебя! Не-на-ви-жу! – кричал он со слезами в голосе. – Это все из-за тебя, ты виновата, ТЫ!
Ни в одном страшном сне не могло присниться, чтобы я так разговаривала со своей мамой.
– Прекрати! – кажется, Олеся изо всех сил старалась сохранять хоть какое-то подобие спокойствия. – Не смей так со мной разговаривать. Ты не прав, Денис!
– НЕ прав? – прикрикнул Деня, и потом чуть спокойнее добавил: – Я все знаю!
Олеся молчала.
– Я все знаю, – повторил он.
– Господи…
Я убрала руки от ушей, постояла возле двери, вслушиваясь в молчание и легкие, непривычные шорохи чужого дома.
– Что именно ты знаешь и откуда? – холодным, металлическим тоном спросила Олеся.
– А ты думаешь, я дебил? – Денис снова перешел на повышенный тон. – Да все уже знают, не только я! Мы же… мы с Ксюшей телеграмму тебе давали.
– Телеграмму? – не поняла она.
– Ты ведь уехала к заболевшей бабушке? – ехидно поинтересовался он. – Да ведь, мам?
– Перестань! – кажется, Олеся теряла терпение.
– Я говорил с бабушкой, – а Денис становился более спокойным.
– Что ты ей сказал?! – похоже, он задел ее за живое.
– Ничего, успокойся, – его голос звучал размеренно, – не стану же я ее волновать. Но понял, что тебя там и в помине нет!
– Сынок, послушай, – мягко заговорила Олеся…
– Сы-нок?! – он снова сорвался на крик. – Ты… предала отца. Просто вот так взяла и… К-к-ак? Как ты могла, мам? Ну… К-А-К?
– Ты знаешь не все, – очень тихо, так, что я едва расслышала, сказала она.
– Ну, так скажи мне! – гаркнул Деня. – Чего я еще НЕ знаю? То, что у тебя есть любовник, известно уже всем, что еще?
Тишина…
Я слышала, как в соседней квартире кто-то разыгрывался на фортепьяно. Монотонно долбил одни и те же несколько нот.
– Мы не одни, – сказала Олеся.
– Не волнуйся, никто нас не подслушивает.
Тут и подслушивать, собственно, было нечего – все и так было прекрасно слышно.
– Твой отец… – начала она, – он хороший человек, но, понимаешь… как тебе объяснить. Хотя… ты взрослый уже совсем, все поймешь. Просто он никогда не любил меня.
– Почему? Конечно, любил! – горячо возразил Денис. – Я же видел, я знаю!
– Ну да… – она не стала спорить, – что тебе еще сказать? Мы… с ним разведемся, наверное. Вряд ли будет по-другому. Он не хочет меня видеть.
– И правильно!
Несмотря на то, что Денька, конечно, был прав, мне стало жаль Олесю. Уж очень у нее голос был потерянный:
– Да, наверное, правильно, наверное, я все это заслужила, сынок.
Бедный Денис! Его тоже было невероятно жаль.
Я стояла в его комнате рядом с дверью и совсем не хотела быть даже негласным свидетелем такого разговора. Просто так получилось.
Что же будет теперь? С ним? С ней? С дед Васей, когда выздоровеет?
Дверь жалобно скрипнула, я отступила, и она медленно открылась.
Денис вошел и вопросительно посмотрел на меня:
– Слышала?
– Да, – я кивнула.
– И что мне делать теперь?
– Не знаю.
Он прошел и опустился вдоль стены на пол.
– Слушай, можно… я у вас поживу немного, а то все эти… разбирательства. Да и не могу я видеть мать каждый день. С ума сойду, к черту.
– Это у бабушки нужно спрашивать, – я несколько поежилась, – но, я думаю, она разрешит.
– Позвоню тогда вам вечером из автомата, ладно? – он уронил голову на руки, лежащие на коленях. – Полная ерунда! Нормально же все было… Совершенно нор-маль-но!
– Всякое бывает, – я подошла и села рядом, – пройдет как-нибудь.
Что я еще могла сказать?
Через неделю я зашла на кухню, выпить чайного гриба.
– И мне налей, пожалуйста, – Денис сидел за столом и поднял голову от учебника.
– Ага, – я достала две чашки и огляделась.
Тут стало тесновато. Денька, конечно, исправно убирал раскладушку каждое утро, до того как мы с бабушкой вставали, а вставали мы рано, особенно если мне нужно было на первую пару. Он ставил чайник, готовил нам бутерброды на завтрак и всячески старался не мешать. А потом прилежно шлепал в школу, выходя раньше, чтобы доехать за пару остановок. Но… не было больше наших с бабулей посиделок. Шкатулка исчезла с подоконника, и мне от этого было грустно, будто бы ушел близкий человек. Не навсегда, на время… но я понятия не имела на сколько, и не знала, когда вернется и вернется ли.
Каждый день в доме становилось больше вещей Дениса – он успевал заехать к себе на квартиру и захватывал то новые книжки, то одежду, то еще что-нибудь.
Подвинулись цветы, и теперь кухонный подоконник был уставлен его учебниками и тетрадками. В моем шкафу вещи потеснились, освободив место для одежды моего юного дядюшки.
С одной стороны, мне это не очень-то нравилось, а с другой… у меня никогда не было брата, а сейчас он будто бы появился. Несмотря на всю странность ситуации, Денька не терял присутствия духа, и с ним было вполне весело. Я помогала ему с химией, а он смешил меня забавными рассказами об одноклассниках.
С матерью он не то чтобы не общался совсем, но говорил очень сухо и только по делу. Конечно, он тщательно скрывал, как ему тяжело, но мы с бабушкой это понимали и старались быть к нему добрее.
Дед Вася медленно, но верно поправлялся, готовясь к выписке. По водосточным трубам забарабанила веселая мартовская капель, весна развесила зеленые сережки на березах, и мир, умытый реденькими дождями, вздохнул и ожил, готовясь к летнему буйству красок.
Идя обратно к себе со стаканом, я остановилась у открытой двери в бабушкину комнату. Она сидела в кресле, положив ноги на старую оттоманку, и читала.
– Бабуль, – я постучалась в открытую дверь.
– Входи-входи, – она отложила книгу.
– Ба… – мне хотелось с ней посоветоваться, но я не знала, как начать, – слушай, я вот думаю… гм… может, мне сходить к Путягиным, попросить у Темкиной матери его адрес? Как ты считаешь, хорошая идея или не очень?
– Все зависит от ответа на один простой вопрос, – она чуть качнула головой, – для чего и зачем?
– Хм… ну… так просто, – я смущенно опустила глаза.
– Ксюш, – бабушка смотрела прямо, – «просто так» ничего не бывает. Будь честной с самой собой. Давай я повторю вопрос – зачем тебе его адрес?
– Не знаю, – я стала говорить торопливо, – просто написать, узнать, как дела, поддержать его, в конце концов, ничего такого… я не хочу. Просто волнуюсь, как он там, и все.
Она слегка улыбнулась:
– Тоже хорошо. А чувствуешь к нему что?
Я совсем стушевалась:
– Если ты про любовь, то нет, как тогда не было, а только дурь детская, так и сейчас, просто жалко мне его. И… совестно.
– То-то и оно, – согласилась бабушка, – это вина тебя гонит, Ксюш. Виноватишься ты, видно, сильно.
– И это тоже, – мне нечего было возразить, – да и просто по-дружески волнуюсь, мы же столько лет за одной партой сидели, не чужой он мне человек.
– А это хорошо, – бабуля заулыбалась, – эт-то точно хорошо. Только если будешь писать ему, сразу скажи что и как, чтобы парень не лелеял ложные надежды, слышишь?
– Конечно! – я была рада, что она меня поддерживает. – Я не хочу ему ничего плохого.
– Верю, – бабушка похлопала меня по руке, – ты, Ксюшка, хороший человек. Назло гадостей делать не станешь. Думаю, если это искренняя дружеская поддержка, то ничего страшного и не случится.
– Спасибо, бабуль, – я встала, на сердце было легко, – тогда сегодня как буду идти из универсама, так к ним и заскочу.
– Давай-давай, – она снова взяла книгу.
Я вышла из ее комнаты – бабушка права. И почему мне всегда становится неловко и стыдно, когда я думаю об Артеме? Будто бы я виновата перед ним в чем-то. Не я же его отчисляла из института и отправляла в этот Ханты-Мансийск! Он сам, я тут ни при чем. Перед внутренним взором мелькнул его образ – всклоченного подростка, каким он был в школе и всегда стоял за меня горой. Всегда.
На следующий день после первой пары по философии, на которой мы с Веркой сидели и клевали носами, к нам в коридоре подошел Игорь Белобородов.
– Ксюш, у меня к тебе разговор есть, – прямо сказал он, кажется заметно волнуясь, посмотрел на мою подружку, – приватный.
Верка вытаращила глаза и на него, и на меня.
– Ну-у-у ладно, – растерянно протянула я, и мы отошли к подоконнику.
– Ксюш, – начал он, откашливаясь, – тут у нас это… практика скоро.
– Угу, – я не поняла, куда он клонит.
– Я, конечно, понимаю, я козел, тогда за тебя перед Коломийцем не заступился… – Игорь теребил рукав пиджака.
А я смутно вспомнила тот случай, когда Темка двинул в челюсть толстомордому Витьку и как тогда Белобородов с Катей стояли позади на несколько ступенек.
– Говори прямо, – я покосилась на дверь, – скоро пара начнется.
– Так вот… – он все мялся, – ты прости меня, пожалуйста. Я струсил, конечно, но знаешь, у меня же мама одна, если я не доучусь, она не переживет.
– Игорь? – я начала терять терпение, не понимая, зачем он мне это все рассказывает.
– Я хотел сказать… – он опустил глаза, – войди в положение.
– Вошла, дальше что? – я смерила его взглядом. – Извинения приняты.
Я уже развернулась, чтобы уйти.
– Погоди, – окликнул он, – так вот, у нас практика… И понимаешь, тут такое дело – куда кого распределят, тот там скорее всего потом и останется. Ну, после института. Это очень важно.
На мгновение мне показалось, что он просто чокнулся и говорит мало связанные вещи:
– Это все здорово, но я тут при чем?
– Пожалуйста, – Игорь просительно скривился, – можешь попросить за меня? – и поднял палец вверх, тыча в темноватое пространство перед высоким потолком.
– В смысле? – не поняла я.
– Если уж Витька Коломийца перевели после той истории, – мотнул головой он, – то… Слушай, ну не дети же мы, в самом деле. Значит, за тобой точно кто-то мощный стоит. Это ж и коню ясно!
– Э-э-э… – я начинала понимать, что он имеет в виду.
– Ксюш, пожалуйста, – он умоляюще сложил руки, – не могу я распределиться в какой-нибудь госпиталь замухрышный, мне нужно в Минске остаться, и желательно в хорошем месте. На мне же мама… Поговори там… – он снова тыкнул указательным в потолок, – с кем надо. А я в долгу не останусь, я, знаешь, что хочешь могу!
– Да нет у меня никого! – резковато ответила я, одновременно вспомнив, как он подкатил ко мне в раздевалке в самом начале семестра. Мы еще тогда с Веркой удивились.
– Ну очень тебя прошу, – снова взмолился он, – ну что тебе сто́ит?!
Я окинула его взглядом – кажется, он даже стал ниже ростом, такой просительный. Мне стало противно и стыдно, будто бы я сама делала что-то недостойное.
– Правда, Игорь, – чуть мягче сказала я, желая только одного, чтобы он от меня отстал, – я никого и ни о чем НЕ просила, слышишь? НЕТ у меня никого, – и тоже показала пальцем в потолок, – там. Это просто совпадение. Случайность и ничего больше, клянусь тебе!
Прозвенел звонок, и я повернула голову, видя, как студенты заходят в аудиторию:
– Извини, Игорь, мне пора. И добавить нечего.
Глубоко вздохнув, он опустил голову:
– Ладно. Что с тебя взять, Лаврова, мстительная ты все-таки.
Я пожала плечами, развернулась и пошла вместе с остальной группой учиться. А вечером делилась с бабушкой:
– Представляешь, этот идиот думает, что за мной стоит «кто-то мощный», – передразнила я, – просил помочь ему устроиться на практику в хорошее место, – слушай, может, отец и правда этот «мощный» и есть?
Я стояла в проеме ее двери, только сняв обувь и расстегнув пальто. Бабушка вышла ко мне в прихожую:
– Брось, ерунда, твой отец обычный инженер, и не думай об этом, пойдем лучше чайку попьем, – и тут же заговорила о другом: – Да, я же тебе не сказала, квартиранты съехали от твоих родителей, и Васю в начале следующей недели планируют к выписке, если все будет хорошо, так что они с Денисом туда переберутся. Ездить в школу парнишке будет далековато, конечно, но тут уж ничего не поделать – или ездить, или переходить в другую.
Она задумалась, глядя в окно, в котором виднелись веселые веточки с крохотными нежно-зелеными листочками.
Карие ясные глаза, четко очерченный подбородок, чуть дряблая шея, морщинки, расходящиеся солнечными лучами от уголков глаз и на щеках – видно было, что она часто улыбается. Полноватые губы и прямой нос. Волосы, аккуратно собранные на затылке, по-прежнему густые, хоть и совершенно седые. Когда-то она была красавицей. Она и сейчас красавица. Невероятная. Столько всего в этих морщинах, столько настоящего и живого! Без них – она не была бы собой.
– Бабуль, ты очень красивая! – не удержалась я и с удовольствием увидела, как она чуть покраснела, как девочка.
– Денис все равно раньше трех не придет, у него сегодня семь уроков и что-то там дополнительное, так что, если хочешь, я расскажу, что было дальше.
– Конечно, хочу! – почти вскричала я. – Мы же тогда остановились на том, что вы с Анджеем в болоте чуть не утонули, а потом из него вышли, да?
Бабушка кивнула:
– Все так.