Ксюша 1982

– Что тебе сказал врач? – я взяла вилку и вяло поковыряла наскоро приготовленные макароны по-флотски.

Аппетит куда-то подевался.

– Примерно то же самое, что и вчера, – кажется, бабушка была тоже не очень настроена ужинать, – через пару дней станет понятно, что к чему.

– Ба… – я не знала, как сказать, – дед Вася, он… такой старый вдруг стал. Как так может быть?

– Болезнь меняет людей, – она посмотрела на меня ласково, – но внутри он остался все тем же.

Я отставила макароны в сторону:

– Не могу. Совсем не хочется. Давай чаю попьем? Там сухарики ванильные есть.

– Отличная идея! – бабушка достала конфеты к сухарикам.

– О, «Раковые шейки», здорово! – я обрадовалась. – Как думаешь, только честно, – он поправится?

– Ну, конеч… – начала она бодро.

– Ба… – я ее остановила, – я уже не маленькая, в самом деле! И к тому же будущий врач.

– Конечно, поправится, – с расстановкой сказала она, – я в это твердо верю. И говорю это тебе – взрослой и будущему врачу, поняла?

– Да, – мне враз стало спокойно – бабушка врать не станет, – слушай, мама так и не знает?

Она покачала головой:

– Родители звонили вчера, я сказала, что все у нас хорошо, незачем ей волноваться, у нее угроза выкидыша.

– Ну и ладно.

Мы молча пили чай с сушенными с лета листочками мяты, на столе стояла вазочка с сухариками и конфетами. За окном гудел проводами февраль, ветер хлестал по окнам голыми сиротливыми ветками, но мне было хорошо. Казалось, что здесь, на этой кухне, где горит синенький цветочек газа и чайник, закипая, фыркает и посвистывает, где есть чашки, блюдца, ажурная, вязанная крючком салфетка на холодильнике, столетний буфет и старые ходики с гирьками, – здесь время замирает, останавливаясь. И ничего плохого никогда не может случиться, все будут живы и здоровы. Потому что есть бабушка, которая хрустит конфетами, потому что уютно и тепло. И стоят на подоконнике вазоны с фиалками и старая деревянная шкатулка с тайнами.

– Ба? – я мотнула головой, указывая на шкатулку.

– А тебе не нужно к занятиям готовиться? – она лукаво улыбнулась.

– Нужно, конечно, – я и не собиралась отнекиваться, – но… что было дальше? Дед Мирон же вернулся?

– Вернулся, – кивнула головой бабушка, встала, подлила нам в чашки кипятку.

Анна 1942

Он вернулся на следующий день, ближе к обеду, как увидал меня с разодранным лицом, так тут же к Анджею на чердак и кинулся:

«Ах ты поганец! Ах ты фашист проклятый!»

«Дед, дед, – я бросилась к нему, повисла на руках, – что ты, не он это, НЕ ОН!»

«Не он?! – опешил дед Мирон. – А… кто?»

«Там… – я указала в сторону холодной баньки, – там…»

И тут вдруг меня прорвало… Я вцепилась пальцами в лацканы его кожушка, словно в спасательный круг, и как давай реветь… громко, навзрыд.

Зудящая, тяжелая волна прокатывалась через меня вверх-вниз, вымывая страх и боль. Я роняла горячие слезы в мертвый кроличий мех, чувствуя, как теплые дедовы руки крепко обхватывают меня и прижимают голову к груди.

«Ну-ну, что… ты, Нюшенька, что?» – перепугался он.

Тут и Анджей с чердака спустился.

«Что тут сталось-то у вас? – дед переводил взгляд с меня на него и обратно. – Ну?!»

Я губу закусила, стараясь успокоиться, – чего реветь-то попусту – чай, слезами делу никак не помочь. Постояла, подышала глубоко.

«Пойдем», – вышла в сени, накинула пуховый платок и махнула рукой.

Анджей, само собой, остался в доме.

Недоумевая, дед шел за мной в баньку… и, увидев мертвого цыгана на полу, упер руки в бока:

«Мать честная, да это ж Сашко!»

Он глянул на меня круглыми глазами:

«Рассказывай!»

Я и рассказала все без утайки, как объявился на нашем дворе приблудный цыган, проволок по дровам, сдернув с забора, едва не удушил волосами, а потом притащил сюда и скинул портки. Правда, про то, что мы до этого с Анджеем в бане сидели, – я говорить не стала.

«Попортить тебя успел?!» – спросил дед, пытливо глядя в глаза.

«Не… – выдохнула я, – опередила я его ножом».

«Дела-а-а…» – он смотрел на пол, буро-черный от засохшей крови.

Я снова всхлипнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу: «Что будет-то теперь?»

Он постоял, посмотрел, почесал бороду:

«Ты не реви-то, ниче не будет, – и легонько толкнул меня в плечо, – ниче… Значится, давай так – щас положим его вдоль баньки, где поленница, я дровишками его и завалю, а как стемнеет, свезу на салазках на болото, снежком присыплю, никто и не заметит. А по весне, как размерзнет, болото его и сожрет, нечего мразь такую хоронить. Ну и знаешь – прибраться тут надо бы, пол хорошо выскоблить».

«Он, знаешь… он едва меня не удушил. Моей же косой. Помнишь, те девки с дальнего хутора?»

Дед прищурился, соображая:

«Так може то не немец тех девок, а вона кто! Ах пога-а-а-нец! Душегуб проклятый!» – дед повел носом – пахло зарождающейся гнилью.

Я покивала, открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но дед Мирон меня перебил:

«А этот что ж не заступился?» – имея в виду Анджея.

«Все так быстро было, он и не видел, как Сашко пришел, орать я не стала, побоялась, а потом сразу же прибежал, как выстрел услышал, – я чуть улыбнулась, – с кочергой!»

«С кочергой, говоришь, супротив пистолета? – дед тоже хмыкнул. – Ладно, хорош лясы точить, давай-ка подсоби мне».

Обмотали мы покойнику голову тряпицей, повернули на пузо, чтоб кровянь по полу не размазывать, и рывками (он за голову, я за ноги) оттащили, сложили недалеко от баньки, тряпками укрыли, а сверху поленьями.

«Да-а-а, дела», – вздохнул дед, когда мы со всем управились.

Оглядел меня придирчиво – левая щека ободранная, нос распух – одно слово – красавица!

«Ты это, – он шмыгнул носом, – не вздумай кому сказать, ни мамке, ни сестрам, – беда будет, если прознают, слышишь!»

Я даже обиделась:

«Что же, думаешь – совсем я дура, что ли?»

«И откуда он про солдатика-то нашего прознал? – дед сидел в раздумьях на ступеньке крыльца. – Не дай боже еще кто знает! Сплавить бы его поскорее! Хоть бы весна ранняя нам пособила».

«Да уж…» – я не стала ему говорить, что никакой ранней весны мне не хочется.

Через день мы на свой страх и риск оставили Анджея дома одного, и вместе к нам пошли, дед якобы за яйцами да курами, а на самом деле он меня проводить хотел, да подтвердить мамке и сестрам, что лицо у меня разодрано, потому что я упала и никто меня не лупил. И они, конечно, поверили, уж больно мы с ним были убедительны.

Ксюша 1982

– Ба… а дальше что? – мне было интересно.

– Дальше…

Раздался телефонный звонок, и бабушка встала:

– Сейчас…

Она пошла с кем-то разговаривать, а я пошла в комнату, подошла к полкам, полистала пластинки и, увидев обложку с фотографией Высоцкого, вспомнила Артема. Сейчас мне казалось, что тот ее Анджей и Темка – похожи.

Я открыла крышку старой радиолы. Закрутился диск, и иголка с легким шуршанием опустилась на винил. Звук был чуть подхриповатый, но голос Владимира это не портило, а как раз наоборот.

Он пел о Робин Гуде. И мне эта песня нравилась. Да, кажется, они оба такие – бабулин Анджей, и Артем – благородные безбашенные дуралеи, как этот Робин Гуд.

Может, сходить к его матери, узнать его нынешний адрес в загадочном Ханты-Мансийске и написать? Он говорил, что не в самом городе, а где-то недалеко, ну письма же туда как-то доходят?

Я посмотрела на карте, где это – тьмутаракань!

Вернулась бабушка:

– Это из больницы звонили.

– И что сказали? – я к ней развернулась. – Как там дед наш?

– Доктор сказал, что опасность миновала, у него, конечно, много еще чего впереди, но, кажется, все обойдется. Завтра переведут в кардиологическое отделение.

– Ой, я так рада! – я действительно была очень рада. – Мы с Денькой тогда к нему придем!

– Слушай, – бабушка задумалась, – а где Олеся-то? Вы же когда телеграмму дали? День назад? Два? Молнию давали?

– Да, молнию, – я опустила глаза, – ну мало ли, может, не дошла.

– И как она могла не дойти? – бабушка посмотрела на меня пристально. – Да и Вася про жену ничего не спрашивал… что-то тут…

– Ба, я завтра схожу на почту, все узнаю, – я ее перебила, – ну мало ли что случается, надо сначала все выяснить. Или мы с Денисом сходим.

– Вы уж, пожалуйста, сходите, – она продолжала смотреть на меня с подозрением, – это же Воронеж, а не Петропавловск-Камчатский.

– Вот обещаю тебе, – я суетилась, – завтра же сходим и все узнаем.

Очередной вечер – ароматный чай с сушеными листьями черной смородины, конфетки и ванильные сушки. На стене загорелось уютное бра вместо верхнего света… иногда мне кажется, что бабушка мне рассказывает сказку, а не про свою жизнь; правда, сказка эта не совсем детская, а точнее, совсем не детская, но мне очень хочется, чтобы она была со счастливым концом.

Я люблю это время, это место. Мне кажется, наша кухня будет всегда, пусть она остается вне времени. За окном может лететь снег, могут распускаться и опадать листья, но здесь пусть будет всегда тепло.

Анна 1942

Она вздохнула, глядя на сиреневый февральский вечер за окном.

– Анджей, Анджей… Сложно нам тогда было. Он чуть дотронется до меня, а я дергаюсь, будто крапивой ошпаренная.

Он мне тогда все время говорил:

«Тише-тише, Анья, это я. Это я».

И меня вроде маленько попускало, но все-таки что-то тогда между мной и Анджеем будто треснуло. Лег поперек нашей дороги холодный мертвяк. Анджей все ходил, виновато опустив голову, а я… понимала, что он тут ни при чем, и пыталась его успокоить как могла. Только снился мне по ночам Сашко, его глаза черные, цыганские, глядящие на меня горячо и страшно, будто я не человек вовсе, а… так даже на скотину не глядят.

Закончился январь, за ним случился холодный февраль и март, когда мы особо и не виделись одни, дед почти все время был дома. Я, понятное дело, исправно носила ему продовольствие, по дому прибиралась, да рубахи с портками постирывала.

В марте слегка потеплело, и я подумала, что вот-вот болота размерзнут, разойдутся на тропки, дед Анджея-то и сплавит без всякого моего ведома. Стало мне страшно от этого. Правда, потом снова приморозило. А в начале апреля тепло встало стеной – уверенно и прочно. И чем теплее становилось, тем хуже мне елось да спалось, все думала – не сегодня, так завтра откроюсь дед Мирону, расскажу все как на духу, може, благословит он. А коли нет? Сразу с ним в Польшу идти – так только обузой ему стану – тож не дело.

Апрель уж за начало перевалил, когда дед утром раненько постучался к нам в дом, мама ему сени отворила:

«Марыська, снаряди ко мне Нютку, я снова на пару дней отлучусь, пусть за домом приглядит».

Я быстро Бурашку подоила, собралась и пошла.

Мы с Анджеем один на один уже недели две как не виделись. Сердечко мое застрекотало, зачирикало. И вроде та трещина, что после Сашко случилась, и не трещина вовсе, а так, царапка крохотная, вот-вот и зарастет совсем.

Иду, калоши растаявший снег шваркают, солнышко припекает, жарко. Эх, эх… скоро и болота разойдутся. Зимой по ним и немцы, и партизаны шныряют, а весной – только тот, кто хорошо тропки знает, а кто не знает, того рано или поздно трясина приберет – боятся люди.

Я, дойдя до деда, перво-наперво поставила пару ведер на огонь, да корыто жестяное из сеней приволокла, теперь оно там обреталось. Мыться в баньке мне с той поры и не хотелось совсем. Пол там я с горем пополам отскоблила добела от поганой цыганской кровяки, если б память так же отскоблить…

Пока я в корыте плюхалась, Анджей за шторкой в кухне обретался, что-то выстругивал ножичком из дерева. Хоть и спали мы вместе, а мыться при нем я стеснялась.

«Анья, може, зайти?» – тихо попросил он.

«Не-не», – я оглянулась на кухоньку.

«Анья, я маленько гляну, – не унимался он, – уж очень охота, только погляжу, – такой просительный голос у него, что мне и смешно, и неловко, – пожалуйста…»

«Ладно. Только не смотри, пока не дозволю», – я встала из корыта, сначала закрутила волосы в жгут, выжала, будто тряпицу, потом подтянула к себе простыню и стала вытираться. Завернулась в нее с плеч до пяток.

«Ну что уж, гляди», – сама хохочу.

Нос длинный еврейский из-за шторки выглядывает и глаза осторожные, любопытные.

А у меня волосы раскрутились, распались на пряди, рассыпались по плечам. У меня ж коса была – будь здоров, пониже попы болталась, а расплетенные и того длинней – по колено были, да густые, крапивой мытые.

Я стою на полу босая, в простыню укутанная да с распущенными косами. В доме натоплено, напарено, и лучи косо ложатся, пробиваясь через небольшое оконце, пробегают по ногам, по плечам и шее, водяной пар клубками вертится в солнечном свете.

Анджей рот раззявил, глядит на меня, будто чудо перед ним расчудесное.

«Мать Божья, – приговаривает, – какая ж ты красивая, Анья, очень красивая! Русалка ты моя! Настоящая русалка – приворожила!» – и медленно ко мне подходит.

И столько любви в его глазах – темных колодцах, в которых на дне ночь и звезды.

А у меня чувство – будто сердце вот-вот из груди выпрыгнет, проломит ребра и пустится вскачь. Никто никогда не смотрел на меня так, никто не любил так сильно.

Ночью мы лежали на узкой кровати в кухонном закутке, я головой у него на плече.

«Дед Мирон сказал, что через неделя или два мне надо уйти».

Я присела на кровати, гляжу, ладонь ему на грудь положила, чтоб сердце слышать – тук-тук, тук-тук…

«И как я без тебя останусь? Ты правда-правда за мной вернешься?»

Он облокотился и затараторил, мешая все языки: «Приду, клянусь тебе, приду, обещаю! Приду и заберу тебя! Я тебя защитой буду, работать пойду, я умею, мы уедем дальше, за океан, на большой корабль будем! Все будет…»

«Тихо!» – я приложила палец к его губам, мне послышался шум.

Анджей замер.

Дверь в сени жалобно скрипнула… Темно было еще, рассвет земли не касался.

«А, лешак, кто ж там! – Я столкнула Анджея с кровати и вскочила сама. – Это ж, верно, кто-то из партизан, а то, може, Тишка, шибко он злой, после того как Сашко пропал!»

И хвать винтовку, которая теперича стояла всегда в кухне, в углу… Анджей тут же ее у меня отобрал, меня за спину задвинул и на дверь нацелился, щелкнул затвор…

Медленно и бесшумно отворилась дверь в дом – в проеме стоял дед. Он никогда раньше не возвращался среди ночи.

Я подтащила одеяло, прикрылась.

«Опусти», – спокойно сказал он Анджею.

Тот поставил винтовку обратно. И дед мгновенно вскинул свою, которую придерживал за спиной. Темно ж, сумерки ночные густые, будто чернила, облепляют – видно плохо.

«Ай! – закричала я, выскакивая, закрученная в одеяло, – дед, дед, ты чего, дед! Не надоть, не стреляй!»

Стою впереди Анджея, закрываю его собой:

«Не стреляй, дед! Он ниче не сделал худого! Я сама, сама!»

Дед еще чуток постоял с ружьем навскидку, потом медленно убрал его и глядит на меня недобро. А мне так совестно стало, чувствую, как щеки огнем обжигает.

«От дура баба!» – гаркнул он.

Занес было руку, чтоб треснуть мне по уху, да Анджей его за руку и схватил:

«Не надо Мирон, если хочешь бить – бей мене. Ее не бей».

«Тьфу, дурачье! – дед оттолкнул его. – Вот чуяло ж мое сердце, чуяло! Одевайтесь! Да быстро! – задвинул шторку, встал к нам спиной. – Уходить тебе надо, Анджей, щас и уходить!»

«Погоди… как это? – Я отдернула ткань, продолжая одеваться. – Дед, пожалуйста… Я ж говорю, он не виноват ни в чем…»

«Да надо мне больно! – почти крикнул он. – Партизаны, не ровен час, нагрянут, им схорониться негде, человек с десяток заночует, так что поляку твоему тута оставаться никак нельзя. Я думал еще с недельку-другую обождать, чтоб тепло землю пробрало, да видать не судьба. Болота уж разошлись почти, ночью еще холодат, да уж, видно, там никого и не встретишь…»

«Н-ничего не понимаю», – я стояла в растерянности с упавшими на лицо волосами.

«А че тут понимать? – озлился дед. – Поведешь его, Нютка, болотами, чтоб к польской границе вывести, тропки знаешь».

Я только кивнула.

Дед на полуслове вышел в сени, вернулся со свертком и кинул его Анджею:

«Вот тебе одежа».

В свертке оказались штаны, рубаха да старая солдатская шинель.

«Если встретите кого, скажешь, что польский солдат, оторвался от своих, понял? – приговаривал дед. – И вот, – дед сунул ему под нос исписанную бумагу, – по документам ты теперь Анджей Новак, усек?»

«Усек», – Анджей стал переодеваться.

«П-п-огоди… как?» – а я все стояла истуканом, не могла поверить, что вот уже сейчас… прямо сейчас.

«Некогда тут объясняться, – дед взял меня за плечи и тряхнул слегка, – давай, собирайся!»

«Господи…» – я заметалась по дому, хватая то жестяные кружки, то хлеб.

«Анька! – крикнул дед. – Не дурись, собери, как меня на пару дней, да слушай – поведешь его по Топкому болоту, ты ж тропку-то знаешь? (Я кивнула, заворачивая в тряпицу шматок сала.) Дальше пойдете лесом, крюк сделать придется, ну да чтоб не по полю, потом пройдете через Утиный пруд, там недалеко от мостка брод, ну, помнишь? (Я снова кивнула, добавила вяленой солонины.) Встретимся через два дня с северной стороны Угрюмого холма. Поняла? (Опять кивнула, положила сухарей.) У холма стог сена стоит, в нем я вас ждать и буду, там я его (он глянул на Анджея) перехвачу, у меня мужик знакомый есть на заставе, обещался его в Польшу переправить. Бери ружье, – он замолчал на минутку, – а если… день подождите, и коли не приду я, то идите к заставе сами. Сначала дойдешь одна, спросишь там Исайю, скажешь, от Мирона. Слышь, пробирайтесь лесами, болотами, не светитесь, костров не жгите, ты ж у меня умная, Анька, поди доберетесь».

Как так могло быть? Сколько… минут десять назад мы лежали с Анджеем под теплым одеялом, он обнимал меня. Слышались только приглушенные ночные шорохи, и мне было тепло от его тела рядом. А сейчас мир перевернулся с ног на голову – он стоит передо мной в коротких штанах и нелепой шинели – тесной, куцей.

И нам нужно бежать – куда? Зачем? От кого и почему? Что мы сделали плохого? Он? Я?

Дед достал пол-литровую флягу с самогонкой, дал Анджею, а мне сунул за пояс свой охотничий нож, приговаривая:

«Нехай не понадобится, но будет».

Я и не заметила, как успела заплести косу, закрутить в кичку да быстро по-походному одеться.

У меня котомка, у Анджея котомка да притороченное одеяло. Идти-то нам долго, с ночевой.

Смотрю я на деда, и что-то так мне тревожно сделалось.

«Дед… а дед… а ты чего с нами не идешь? Пошли? Все веселее…»

Он обнял меня:

«Не до веселья пока, заварушка у мужиков намечается, торопитесь, – и строго посмотрел на Анджея, – коли с ней что случится – и на том свете найду тебя, шкуру спущу, так и знай».

«Спасибо, – Анджей старался выговаривать слова, – спасибо вам про все, Мирон. И не злуетесь, она мне дорогая. Я к осени вернусь, заберу ее насовсем, женюсь. Обещаю».

«Женисся? Не врешь?»

«Всем святым клянусь!» – Анджей положил руку на грудь.

«Ну, будет, – кивнул дед и наскоро нас перекрестил, – идите, идите уж, жених с невестой, с богом».

У меня сердце сжалось, я подумала, что вижу деда в последний раз.

Залаяла собака…

«Скорей, скорей…»

Мы выбежали во двор. Жулик лаял и водил носом в сторону леса.

«Все, пропали» – мелькнуло в голове.

«Анджей!» – я схватила его за руку.

«К забору, к забору… – дед замахал на нас руками, – как только объявятся – прыгайте! Да сразу не бегите, схоронитесь до сроку!»

Я рванула Анджея за руку в сторону баньки и дровяника, быстро вскарабкалась по поленнице, он за мной. В голове мелькнуло давнее уже воспоминание, как Сашко сдернул меня с этого же забора, мелькнуло, да и сгинуло в ночной темени.

Одним глазом увидела я смутные силуэты – во двор входили мужики…

«Давай!»

Он прыгнул первый, я следом. Присели с обратной стороны и замерли.

«Ш-ш-ш-ш… – приложила палец к губам, – сиди тихо. Сейчас дед их в дом уведет, тогда пойдем».

Мужицкие хрипловатые голоса звучали раскатисто, вольготно, они были партизанами, хозяевами этого леса, этой земли. Смеялись, беззлобно переругивались.

А мы были беглые. Нам надлежало сидеть тише мыши, и тогда это мне показалось так нечестно.

Он оказался здесь – потому что любил свою семью и хотел их защитить, я – потому что любила его. А они – потому что любили свою землю. Почему же тогда одни горлопанят во весь рот, а другие волками беглыми под забором прячутся? Почему мы враги? Если каждого из нас привела сюда любовь?

Голоса стали тише, глуше, а потом и вовсе смолкли – дед завел их в сени. Я глянула в заборную щелочку – во дворе никого. И ладно. Поглядела на дедов дом – добротный, из толстых бревен сложенный, скроенный на века. Тоска закрутилась в груди темной тучей. Да делать нечего – нужно было идти.

Пробирались мы в предрассветной темноте почти наугад, опасаясь зверья местного. Анджей-то, увалень городской, шел так, что за версту слыхать.

А с рассветом вышли к болоту.

Я на Анджея глянула, меня смех разобрал – такой он был потешный, штаны ему короткие, почти до колен, он же высокий, ушанка дедова набекрень и шинель, как деревянная, колом стоит. Я смеюсь тихо, в кулак, и кажется мне, что красивее этого человека я на свете никого и ничего и не видела.

Он сам озирается – неловко ему:

«Погоди, вот поглядишь ты на мене потом». И хохочет.

Мы наскоро перекусили, нужно было торопиться, я нашла две длинные палки, очинила ножом два щупа, показала, как держать да болото тыкать, приказала только в мои следы ступать, иначе уйдет в трясину – я обернуться не успею, Топкое болото потому «Топким» и названо.

И пошли мы потихоньку – где по щиколотку, а где и глубже проваливаешься – болото холодное, ноги стынут, час-другой – и в ледышки превратятся, а останавливаться нельзя, тропка – она не про то, что тут аки посуху пройти можно, а про то, что пройти-то можно, а как встанешь – так и засосет.

Прошли мы с версту, наверное, вдруг слышу сзади его голос – «Анья, Анья…» Оборачиваюсь, а он от меня на десяток шагов отстал и ниже колен уже в болото ушел. Стоит, ногами топь молотит.

Я аж похолодела:

«Тихо, – кричу ему, – не шевелись, тихо стой. Я тебя вытащу, ложись на живот, – пробираюсь к нему так быстро, как могу, а он уже почти по пояс в трясине, я ему щуп кинула, кричу: – Держи».

Анджей за палку ухватился, тянется, зубы сцепил, взмок весь, а болото держит крепенько, с нашей трясиной не забалуешь.

Я на месте не стою, перехаживаю, но чую – потихоньку затягивает меня. На одном-то месте оставаться долго нельзя – пропадешь.

«Возвращайся на хутор, – тихо говорит он, – ничего… уходи».

«О дурак! – а у самой слезы на глазах. И жарко так стало. Сейчас, думаю, и он и я тут навек останемся. – Не вертись, стой тихо!»

Коли топчешься – то быстрее тебя пожрет, а как не топтаться – страшно же.

«Давай рывками, – кричу ему, – дергай, я удержу».

Р-р-раз… и еще р-а-а-з, и еще… Вроде дело пошло.

Уж не знаю, сколько времени прошло, а все-таки я его вытащила, мокрые оба насквозь. Я обругала его по-всякому, и наказала только след в след идти, ни на полшага в сторону. Нам бы отдохнуть хоть минуточку, но останавливаться нельзя, с болотом шутки плохи.

Шли мы еще часа два, устали до смерти, дошли до островка крепкого, там упали оба в жухлую траву, лежим, отдышаться не можем.

Он голову повернул, погладил меня ладонью по голове и шепчет:

«Я люблю тебя, Анья. Возвращайся домой, я тебе как лишний мешок».

А мне и весело – так он выговаривает, и жалко его.

Наклонилась – целую его в глаза, в щеки:

«Дурак, ты, – говорю ему, – как есть – дурак. Никуда я без тебя не пойду». А самой и горько, и сладко.

Отдышались мы маленько и снова пошли, хоть и мокрые и грязные, а хотелось в первый день подальше уйти, да так, чтобы к ночи в лесу оказаться, а не по полю, не по болоту шариться. Едва до лесной опушки добрели, Анджей кулем и повалился – он же эти месяцы не ходил совсем, так, сидел у деда на чердаке, вот силенки-то и растерял.

Остановились мы у ручья лесного, чистого, обмылись как смогли – вода-то студеная, шалаш сложили на ночлег, да развели костер, хоть и страшно было – в темноте с огнем нас далеко видать, но нужно было обсохнуть, приложились оба к дедовой фляге с самогонкой – согреться.

Сидим, глядим на веселый оранжевый огонь. Лицо его бледное при неярком пляшущем свете позолотилось, потеплело, глаза чернющие, ресницы длинные тенями ложатся. Сидит, задумчиво голову склонив, по лицу вижу – тяжко ему. И смотрю – не могу насмотреться. Хоть бы он жив остался, думаю, а то как я без него-то?

Сижу, гляжу на него и думаю, говорить али нет? Или уж потом пусть узнает, как время придет? Новость у меня одна была для него. Да такая, что и страшно вымолвить. Носила я ее под сердцем уж пару месяцев как.

Но сказать не решилась, так мы и затушили костерок, укутались тканым одеялом да легли спать – сил набираться, завтра с рассветом нужно было двигаться дальше и к вечеру дойти до заветного стога на Угрюмом холме, где я очень надеялась встретить деда.

Хоть и устали мы оба за день, а сон был беспокойный, тревожный. Я все прислушивалась – мне казалось, что гонится за нами кто-то, то ли люди, то ли звери, не понять. Да еще без костерка, в ночной темени сильно похолодало, мы хоть и жались друг к дружке, а все одно – померзли.

Худо-бедно ночь скоротали, а там и небо побледнело, солнышко рыжее стало подниматься над соснами. Не отдохнули мы совсем, а, кажись, устали за ночь больше, но все одно – идти надо, никуда не денешься.

Вот мы и пошли.