Когда Митч вернулся, Сидни примостилась на диване с Долом у ее ног и держала на коленях открытую папку с казненными ЭО. За огромными окнами садилось солнце. Когда Митч открыл холодильник, чтобы достать шоколадное молоко, она подняла голову. Он уперся в столешницу из темного камня локтями, вымазанными чем-то мелово-белым; вид у него был усталый.

– Ты как? – спросила она.

– Где Виктор?

– Вышел.

Митч чертыхнулся себе под нос.

– Он с ума сошел. После этой выходки район так и кишит копами.

– Какой именно выходки? – уточнила Сидни, тасуя бумаги в папке. – Убийства полицейского или ответа на звонок Эли?

Митч мрачно усмехнулся:

– Обеих.

Сидни перевела взгляд на лицо мертвой женщины у себя на коленях.

– Он ведь пошутил? – тихо уточнила она. – Насчет встречи с Эли в полночь. Пошутил ведь, да?

– Виктор не шутил, – ответил Митч. – Но он не стал бы этого говорить, не будь у него какого-то плана.

Митч тяжело оттолкнулся от стола и ушел в коридор, а в следующую секунду Сидни услышала звуки закрывшейся двери ванной и включенного душа. Она вернулась к чтению досье, сказав себе, что делает это просто потому, что по телевизору ничего интересного нет. На самом деле ей не хотелось думать о том, что произойдет в полночь, или хуже того – что случится после. Ее тошнило от «что, если», которые заползали в голову, как только она хоть немного расслаблялась. Что, если Эли победит, что, если Виктор проиграет, что, если Серена… Сидни вообще не знала, что думать про сестру, на что надеяться, чего бояться. Какая-то предательская часть ее существа все еще мечтала оказаться в объятиях Серены, хоть Сидни и сознавала, что теперь ей надо бежать прочь от сестры, а не ей навстречу.

Сидни заставила себя всмотреться в данные из папки, сосредоточиться на жизни и смертях этих ЭО, пытаясь не представлять среди листков фотографию Виктора с черным крестом поверх его спокойного, ясного лица… Она гадала, какие у них были способности, хоть и понимала – они могли быть какими угодно. Виктор объяснил, что это зависело от человека, от его желаний, воли и последних мыслей.

В конце шли сведения о ней самой. Она перепечатала их после того, как Виктор забрал первый экземпляр, и теперь ее взгляд скользил по фото. В отличие от любительских снимков из остальных дел фотография Сидни была студийной: поднятая голова, расправленные плечи, взгляд прямо в камеру. Это был снимок для школьного альбома за прошлый год, сделанный примерно за неделю до несчастного случая, и Сидни была от него в восторге: фотограф волшебным образом поймал ее за секунду до улыбки – и гордо вздернутый подбородок и едва заметные складочки в уголках губ делали ее невероятно похожей на Серену.

Единственное отличие между копией и оригиналом состояло в том, что копия не была перечеркнута крест-накрест. Сейчас Эли уже знал, что Сидни здесь, живая. Ей хотелось думать, что ему стало тошно, когда он услышал, как труп Барри снова вошел в банк, что Эли сложил все кусочки мозаики и понял: это ее рук дело, а несколько выстрелов, направленных в лес, не равняются мертвой девочке. Может, ей следовало огорчиться при виде собственного досье в папке с мертвыми ЭО… и сначала это так и было, но потом потрясение прошло, и Синди поняла: раз ее данные оказались в цифровой мусорной корзине, значит, ее недооценили, посчитали мертвой. И сама мысль о том, что она жива, вызывала у нее улыбку.

– Ты чего ухмыляешься?

Сидни подняла голову. Митч только что вышел из душа, повесив полотенце на шею. Она даже не заметила, как время пролетело. Это случалось с ней чаще, чем хотелось признать. Один раз моргнешь – и солнце уже стоит в другом месте, или телепередача закончилась, или кто-то завершает разговор, начало которого она пропустила.

– Надеюсь, что Виктор сделает ему больно, – проговорила она жизнерадостно. – Очень больно.

– Господи! Всего три дня прошло, а ты уже говоришь точь-в-точь как он. – Митч рухнул в кресло и провел рукой по бритой макушке. – Послушай, Сидни, ты кое-что должна понять насчет Виктора…

– Он – не плохой человек, – прервала она.

– В этой игре добрых людей нет, – сказал Митч.

Сидни не интересовало добро. Она вообще не знала, верит ли в него.

– Я не боюсь Виктора.

– Знаю.

Почему-то он произнес это печально.