Когда Митчелл попал в тюрьму в третий раз, проклятие последовало за ним.

Куда бы он ни пошел, что бы он ни делал (или вообще бездействовал), люди умирали. Два его сокамерника погибли от рук других, один сам свел счеты с жизнью, четвертый рухнул во дворе во время прогулки. Так что в тот день, когда в камере появился подтянутый и аккуратный Виктор Вейл, казавшийся особенно бледным в темно-серой тюремной робе, Митч решил, что парню конец. Наверное, сел за отмывание денег или за финансовую пирамиду. Что-то достаточно серьезное, раз влиятельные люди обозлились и отправили его в тюрьму строгого режима, но настолько безобидное, что он казался здесь совершенно неуместным. Митчу следовало бы Виктора сразу списать, но, все еще переживая из-за смерти очередного сокамерника, он принял решение не дать ему сгинуть.

Он думал, что это будет очень непросто.

Виктор не разговаривал с Митчем три дня. Надо признать, что и Митч с Виктором не разговаривал. Что-то в нем было такое – что-то неопределенное, но неприятное на примитивном, инстинктивном уровне: Митч поймал себя на том, что чуть отстраняется, если Виктор подходит ближе. Другие заключенные тоже так делали – в тех редких случаях в ту первую неделю, когда Виктор оказывался в их обществе. Однако, несмотря на подозрительные ощущения, Митч ходил за ним следом, вставал сбоку – постоянно высматривал нападающего, угрозу. Насколько Митч мог судить, проклятие было жестко привязано к его нахождению рядом с людьми. Когда он оказывался поблизости, с ними что-то случалось. Тем не менее ему никак не удавалось определить, когда близость становится рискованной, насколько тесным должен быть контакт, чтобы грозить смертью, и Митч решил: возможно, если в кои-то веки его близость сумеет спасти человека, а не каким-то образом его погубить… может быть, ему удастся снять проклятие?

Виктор не спрашивал, почему Митч держится рядом, но и не просил перестать.

Митч знал: нападение состоится. Так всегда было. Старожилы испытывали новичков. Иногда все было не слишком плохо: несколько тумаков, синяки и ссадины. Но в других случаях, когда люди жаждали крови или держали на кого-то зуб, или просто день выдавался поганый, – все могло пойти вразнос.

Он ходил за Виктором в общий зал, во двор, в столовую. За обедом Митч устраивался по одну сторону стола, а Виктор, сидя напротив, ковырялся в тарелке – и при этом Митч не переставал следить за помещением. Виктор не отрывал взгляда от тарелки. Но на еду он тоже не глядел, на самом-то деле. Его взгляд был расфокусированным, словно он находился где-то не здесь, не интересовался клеткой вокруг себя и чудовищами в ней.

Как хищник – внезапно понял Митч. Он просмотрел достаточно фильмов о природе в телевизоре общего зала и усвоил: у тех животных, которые служат добычей, глаза расположены по бокам головы, и они постоянно начеку, а у хищников глаза поставлены близко, они взирают вперед, без страха. И пусть Виктор был вдвое меньше почти любого заключенного и, судя по виду, никогда даже не участвовал в драке, не говоря уже о том, чтобы выйти из нее победителем, все в нем напоминало хищника.

Тогда Митч впервые задумался о том, действительно ли защита нужна именно Виктору.