Сидни заметила, как морщины на лице у Виктора стали глубже. Наверное, он видел сон.

Время было позднее. Ночь за огромными окнами стояла темная, вернее – настолько темная, насколько это вообще возможно в таком большом городе. Сидни встала, потянулась и уже собралась пойти лечь, когда увидела бумажный лист – и вся похолодела.

На диване рядом с Виктором была развернута статья. Сначала внимание Сидни привлекли густые черные линии, но взгляд задержался на фотографии под текстом. У Сидни пережало грудь, резко и больно, так что вдохнуть стало нельзя. Ощущение было такое, словно она тонет – опять: Серена окликает с веранды, у нее на сгибе руки в зимнем пальто корзинка для пикника, сестра говорит, чтобы Сид поторопилась, а то весь лед растает… а он и тает под хрупкой коркой наста и снега… но когда она зажмуривается, то ее накрывает не полузамерзшая вода озера, а воспоминание об этом поле год спустя. Участок замерзшей травы, труп – и ободрения сестры, а потом звук выстрела, эхом ударивший по ушам.

Два разных дня, две разные смерти наложились друг на друга и стали сливаться. Сидни заморгала, прогоняя оба воспоминания, но лицо на снимке по-прежнему осталось на месте, смотрело на нее, – и она не могла оторвать от него глаз. И не успела она опомниться, как протянула руку, мимо Виктора, к газете с фотографией улыбающегося мужчины.

Все произошло стремительно.

Пальцы Сидни сомкнулись на газетной странице, но, когда она стала забирать лист, то случайно коснулась предплечьем колена Виктора и не успела сменить позу или отпрянуть, как он резко сел с открытыми, но пустыми глазами, крепко стиснув ее хрупкое запястье. Без предупреждения боль метнулась вверх по руке и пронзила худенькое тело Сидни, обрушившись на нее волной. Это было страшнее, чем утонуть, страшнее, чем получить пулевое ранение, страшнее всего, что она когда-либо испытывала. Казалось, каждый нерв ее тела разрывается, и Сидни сделала единственное, что ей оставалось.

Она завизжала.