Здесь, на высоте, у Дани все время слегка кружило голову. Звезды казались невероятно низкими, а воздух неподвижным, как будто близость Костяного ущелья отгоняла не только духов, но и ветер. И вода тоже ушла. В туристическую деревню через день приезжал водовоз на телеге, запряженной мощным яком.

Археологи – кучка студентов с пожилым строгим преподавателем – уходили рано утром и возвращались поздно вечером. Они оказались довольно дружелюбными ребятами и рассказали множество историй про ущелье, каждая из которых заканчивалась тем, что все умерли.

Даня слушал, все более мрачнея и все чаще спрашивая себя: он действительно собирается туда сунуться? И станет ли столь отчаянная вылазка символом его доверия к Чуде или наоборот? Зачем она назначила встречу в таком пугающем месте?

Одно не вызывало сомнений: ни в коем случае не следовало отправляться в ущелье без спутника. Поля, девочка, которая так часто преодолевала Гиблый перевал, казалась идеальным вариантом. В ней бродила странная неуловимая сила – к сожалению, довольно негостеприимная. Даня два дня приходил в себя после того, как его вышвырнуло из ее сознания. Будто копытом по лбу зарядили, как невежливо!

Красивая Гуля щедро сыпала намеками, Даня привычно улыбался, очаровывал и был щедр на комплименты. И пусть он не верил, что эта женщина сможет ему помочь – ни одна не сможет, но перестать флиртовать – значит сдаться. Смириться с тем, что его удел – вассы, текучие духи воды.

Застарелое отчаяние ложилось на плечи невесомой хандрой.

Он бродил по горным тропинкам, любовался потрясающими видами, иногда вместе со студентами ходил на раскопки, просто так, от скуки. Следов исчезнувшей деревни не находилось, но это никого не расстраивало. Студенческая практика изначально не предполагала великих открытий.

* * *

Сидя на валуне, Даня прислушивался к тишине в ожидании звука мотора. По его расчетам Поля должна была вот-вот вернуться. Он изо всех сил старался не унывать, но все вокруг казалось таким диким, таким неуютным. Когда князь предложил начать жизнь сначала, эта идея казалась более привлекательной, чем сейчас.

Далеко внизу мелькнул и исчез проблеск света. Показалось? Нет, это и правда фары автомобиля, медленно ползущего вверх по серпантину. Сердце взволнованно заторопилось, и Даня понял – все это время он боялся, что Поля не приедет. Передумает. Или князь не разрешит, или еще что-нибудь приключится. Разумеется, Даня и без нее не пропал бы. Наверное.

Вскочив, он принялся мерять шагами небольшой выступ у самого обрыва, не сводя взгляда с движущейся точки, а когда автомобиль приблизился, так энергично замахал руками, что ветряная мельница позавидовала бы.

Тяжелый внедорожник остановился рядом с ним, фары погасли, мотор притих.

– Привет, – мелодично пропела вышедшая наружу Поля. Потерявшись от резко упавшей темноты, Даня, подобно слепцу, нашел ладонью ее плечо и едва удержался от объятий. – Ты чего? – удивилась она, сбрасывая его руку и доставая вещи из багажника, двигаясь так уверенно, словно прекрасно все видела.

Может, и видела. Эта девочка была полна сюрпризов.

– Решил встретить тебя здесь, чтобы не разбудила бедных студентов, – сказал Даня и забрал у нее сумку – совсем легкую.

Глаза постепенно привыкали: вроде багажник набит под завязку. Значит, Поля не уедет так уж быстро.

Взбодрившись, Даня зашагал в сторону туристической деревни. Он отошел от нее на километр или чуть больше, но было еще светло и спотыкаться не приходилось.

– Так странно находиться в месте, где совершенно нет духов! – Ему столько всего хотелось рассказать. – Без них мир кажется ненастоящим, как будто из него вырвали нечто очень важное.

– Это только рядом с ущельем. Духам в Верхогорье куда больше раздолья, чем за перевалом.

– Значит, без работы не останусь.

– Думаешь, так и будешь болтаться, где вздумается? Чтоб ты знал: у меня с собой целая кипа рунического снотворного и приказ доставить тебя в Лунноярск любой ценой. Кажется, у князя на тебя вполне конкретные планы.

– Посмотрим, – неопределенно буркнул Даня. Где столица – там и политика, где политика – там и всякие неприятности. Ну нет, хватит с него. – Ты отправишься со мной в ущелье?

– А для чего еще мне было волочь сюда столько снаряжения и провизии? – спокойно ответила Поля, и Даня снова обрадовался. – Мы с Егоркой порылись в библиотеке, но по ущелью ничего нового не нашли. Он там умирает от зависти, что у меня приключения, а ему приходится корпеть над учебниками.

– Завтра с утра и пойдем?

– Да ты же весь извелся от скуки! – догадалась она. – Неужели даже на разведку не сходил?

– Сходил, – неохотно признался он, – но одному ужасно тоскливо. Вокруг камень, даже поговорить не с кем. Я шел, шел, а потом так одиноко стало, фу. И я вернулся, при этом чувствовал себя очень несчастным, как будто мне снова пять лет, а вокруг чужая семья.

– Ты просто слишком впечатлительный.

– Посмотрим, как ты отреагируешь на ущелье.

– Никак. Я черствая.

Они приблизились к деревне, и теплый свет вывески упал на Полино лицо – плавные линии, нежность золотистой кожи, невыразительность матовых глаз, ленточки в волосах. Черствая? Скорее безмятежная. Она была как красивый пейзаж: можно долго и с наслаждением любоваться, но не согреться в ее объятиях.

– Тогда почему отправляешься со мной в ущелье, черствая ты моя? – Даня заправил пушистую прядь ей за ухо.

Пальцы скользнули по теплой щеке и благопристойно отодвинулись.

– Я слишком долго не покидала избушку, и теперь мне все время хочется куда-то ехать или идти.

– Как ты вообще попала в тот лес?

По ее лицу скользнуло сомнение, но потом Поля пообещала:

– Я расскажу. Только не здесь. Вдруг ты решишь хлопнуться в обморок.

– Я? В обморок? – поразился он.

– С твоей-то впечатлительностью.

– У меня работа такая! Нельзя разговаривать с духами, оставаясь толстокожим.

Поля хмыкнула и направилась к домику.

Туристическая деревня спала, и даже Гуля не выглянула из своей сторожки.

* * *

Даня едва дождался, когда Поля закончит ополаскиваться и вернется. Ее волосы были мокрыми, и это напомнило Чуду. В просторной футболке и широких штанах, она уселась на топчане, прижавшись спиной к деревянной стене.

Погасив верхний свет, оставил включенным фонарик, который погрузил небольшую комнату в таинственный полумрак с причудливыми тенями. Устроился напротив Поли, подался вперед, упершись локтями в колени.

– Рассказывай, – попросил подрагивающим от нетерпения голосом.

Даня любил интересные истории, а прошлое Поли его интриговало неимоверно.

Помолчав, собираясь с мыслями, она медленно заговорила:

– Я не знаю, сколько лет провела в избушке. Там время течет иначе, и непонятно, прошел год или столетие. А до этого… Помню солнце, бескрайнее небо, пшеничные колосья, которые волновались на ветру. Помню дожди и запах земли, помню руки земледельцев и праздники урожая, где мне приносили щедрые дары.

– Ты была тьеррой, духом поля? – Даня понял, что нисколько не удивлен, не зря он выбрал для девочки такое имя, что-то почувствовал еще там, в избушке.

– Наверное. И я помню, как однажды узловатые пальцы одной старухи сорвали мои колоски и сплели из них куклу, заключив меня в неволю. Помню ритуальные наговоры и древнюю силу. И чужая память принесла мне множество колыбельных, с начала мира, с каждого его закоулка. И я пела и пела. И не было больше солнца, и не было больше неба, и все, что осталось вокруг – крохотная избушка, и рядом была только старуха, которая медленно умирала. А потом пришел ты.

Она и сейчас будто пела, и Даня, завороженный, убаюканный, незаметно для себя покинул топчан и опустился перед Полей на колени. Вот оно небо – прямо в ее глазах. Вот оно поле – в ресницах и волосах. Вот он ветер – в ее голосе. Что может быть хуже для свободного духа, привыкшего к вольным просторам, чем оказаться заточенным в крохотной избушке?

Она невесомо коснулась его лица.

– Думаю, моей хозяйке надоело умирать, и она захотела покончить со всем одним махом. Она открыла для тебя дорогу – я помню твои раны, с такими не ходят. С такими ранами истекают кровью и испускают последний дух. Она промокнула мною… тем, чем я тогда была, соломой… все эти страшные укусы, разрывы от когтей, глубокие царапины… А потом был выброс силы, всей, что у нее осталась. И меня зацепило, не могло не зацепить. Так я стала… не знаю толком, кем именно. Уже больше, чем дух, но меньше, чем человек.

Даня молчал, не зная, как выразить восторг.

Больше, чем дух, но меньше, чем человек! Значило ли это, что он сможет ее поцеловать и не обжечься при этом?

Ее губы были так близко… Но Даня вернулся на свой топчан и прикрыл глаза.

Перевал. Смертельно опасный Гиблый перевал. Конечно, Полю защищало что-то куда более мощное, чем равнодушие, но кто знает, как может пошатнуть это равновесие поцелуй? Пусть даже самый невинный.

Женщины всегда любили Даню, и он так легко очаровывался ими. Но в последнее время вынужден был довольствоваться только мимолетными ласками духов.

За все положена своя цена.

Сморгнув неожиданное и сильное искушение, улыбнулся.

– Ты знаешь, кем была та старуха?

– Кем-то изначальным, – туманно ответила Поля. – Кем-то, кто пришел в этот мир раньше богов.

О таких существах он даже не слышал, а уж сколько баек на его долю выпало – не счесть.

– Если тьеррам подносить дары, они щедры и добры, – заметил мягко. – Мне повезло, что старуха решила сделать куклу не из шайнов, несущих смерть, или муннов, проказников и сплетников. С ними куда сложнее договориться.

– Поле было так давно, что я не уверена, не привиделось ли оно вообще. В любом случае та связь вырвана с корнем. Я не могу управлять погодой и приносить щедрый урожай.

– Значит, и голод не можешь насылать.

Поля кивнула, зевнула, вытянулась на топчане.

– Утром отправляемся в ущелье. Давай спать.

Даня погасил фонарик, лег, прислушиваясь к ее тихому дыханию.

Сколько мыслей в голове, сколько вопросов, сколько соблазнов…

* * *

Когда он проснулся, Поля еще спала, свернувшись клубочком, как кошка на печке.

Волосы упали на лицо, покрывало сбилось к босым ногам.

Тьерры были золотистыми крошками, которые ловко прятались между стеблями растений, но показывались во время цветения ржи или пшеницы. Они обожали прикорнуть в полдень, отчего все работы на поле в это время останавливались, а зимой духи и вовсе впадали в спячку, уходя глубоко под землю, укрываясь снегами. Больше всего тьерры любили свежий, еще теплый хлеб, выращенный на их поле. «Ты с нами сажал, поливал, убирал, сушил, молотил, так раздели же и трапезу…»

Тьерры частенько дразнили гортов, степенных духов дома: могли опрокинуть плошку с едой или подломить половицу, потому что издавна спорили меж собой, кто из них важнее для людей. Но если горт и тьерр подружатся, хозяевам это принесет счастье и процветание.

А иногда тьерры оборачивались прекрасными женщинами. Каждый землепашец знал, что если пред тобой среди поля появится красавица в белой сорочке, с распущенными пшеничными волосами, васильковыми глазами и пышными формами, то будь ты хоть трижды верным мужем, будь ты старцем немощным, а изволь заняться с ней любовью. И чем больше страсти проявишь, тем плодороднее станет земля твоя. А откажешься – не иметь тебе в ближайшие годы урожая. Тогда жены ругали мужей: ах ты, непутевый, не смог как следует ублажить кормилицу нашу!

Поля сказала, что почти ничего не помнит, все забылось за колыбельными, а Даня смотрел на нее, спящую, и зачем-то спрашивал себя: а сколько мозолистых, натруженных рук ласкали ее прежде?

Такая девочка.

* * *

На улице его ждала Гуля.

Студенты шумной ватагой накрывали себе завтрак за длинным столом под открытым небом. Они собирались уезжать.

– Сегодня мы отправимся в ущелье, – предупредил Даня. – Оставь за нами домик.

– Твоя девушка вернулась? – отрывисто спросила Гуля.

Как же хорошо Даня знал эти интонации, эти расширенные зрачки, сбивчивое дыхание. Никогда не мог устоять, никогда не терял надежды, никогда не отказывался, хоть и знал о немедленной болезненной расплате.

Он все еще не смирился.

«Тебя будут любить человеческие женщины, любить пылко, безрассудно. И тебя будет неудержимо тянуть к ним, но ты не сможешь осчастливить ни одну из них…»

Проклятия, сказанные на гранитных карьерах, высечены в вечности.

И какой зловредный мунн дернул тогда Даню сунуться к жене богатого горнодобытчика! Кто знал, что у него в каждом кармане по руне.

– Вернулась, – сказал Даня, не желая уточнять, что Поля – напарник, а не возлюбленная.

– Береги себя, про ущелье всякое сказывают, – прошептала Гуля, обхватывая руками его лицо.

Ее жар можно было унять лишь поцелуем, после него дурман рассеивался, это Даня давно выяснил. И не стал уклоняться, лишь резко втянул носом воздух, когда ожог вспорол кожу губ.