Анки – это был быстрый и жестокий путь. Возможно, если бы они еще раз подумали, то смогли бы намудрить что-то иное.
Но Поля с раннего утра была как заведенная пружина, в ней плескалась странная злость, которая едва не сбросила их в пропасть. Вспомнив, на какой скорости она гнала по перевалу, Даня сглотнул снова накатившую тошноту.
Сейчас ему больше всего на свете хотелось оттащить Полю от костра, уговорить не делать глупостей; все вокруг орало от ужаса и норовило упасть в обморок.
Пусть бы все осталось, как и раньше, с этим ведь можно жить. И, поддавшись всем своим слабостям сразу, Даня сказал:
– Поль, мы же можем еще отступить. Подумаешь, соломенное сердце. Бывает и хуже… отсутствие головы, например.
Она послушно качнулась назад, в безопасную темноту, вгляделась в огонь, стиснув зубы, и он понял: не будет Поля отступать. Не сегодня, не сейчас. Девочка, которая выбрала своими помощниками тех, кого боялась больше всего, единственных, кого вообще боялась, – пылающих анков, – однажды решившись, пойдет до конца.
Даня крепче сжал ее ладонь, чтобы она не вздумала сигать в костер в одиночку, с нее станется. Не то чтобы он мог как-то облегчить или разделить пополам ее боль, просто так, вместе, Дане было спокойнее. Останься он наблюдать за происходящим со стороны – наверное, спятил бы.
– Готов? – спросила Поля.
– Вроде того.
Огонь действительно не обжигал. Он был горячим и ослепительным, но не ранил.
По крайней мере, не сразу.
– Мы видим! – протрещали духи, и Поля наконец ясно разглядела их лица, совсем не похожие на человеческие, без ртов и глаз, мерцающие черные угольки с алыми проблесками. – Твое сердце укутано так надежно, но мы ведь анки, мы что угодно уничтожим.
– Уничтожайте, – велела Поля, и тогда в груди ее полыхнула боль – мощная, беспощадная, сокрушительная.
Поля раньше и не догадывалась, что бывает так невыносимо. Перетекающий в вой крик пронзил ясное небо, застонали в ответ горы, содрогнулись деревья, порыв ветра разметал искры. Анки, яростно зашипев, ударили снова, пробивая защиту великой первой жрицы, и Поля ощутила, как что-то ломается внутри, и услышала тихое новорожденное сердцебиение, неровное и переполошенное.
Настоятельница Ольга ничуть не удивилась, когда среди ночи в ее монастырь вломилась довольно разношерстная компания: Даня с рыдающей Полей на руках, бормочущий о своем величии Федоровский под охраной охотника и батюшка Леонид с губной гармошкой. Хмыкнула и отступила, приглашая их войти.
Им с Полей досталась прежняя комната, где совсем недавно Даня приходил в себя от ритуала, а теперь его жене предстояло пересобрать себя заново.
Слезы у нее никак не заканчивались – она все плакала, плакала и не могла остановиться. Наверное, это было истерикой. Да и Даню так перетрясло в том костре, что он все еще боялся, хотя вроде уже и нечего. Тогда Поля начала кричать, и запахло горелой травой, и потом ее тело обмякло, и он уже решил – все, удача бога Лорна повернулась к ним спиной, и дело закончилось плохо, так плохо, что хуже просто некуда. Но Поля дышала, и все-таки пришла в себя, и забилась в его руках, не в силах справиться с накрывшими ее чувствами – кажется, всеми сразу.
Руки дрожали, когда Даня не слишком ловко уронил ее на кровать, хотелось бы поаккуратнее, конечно, но так вышло. Она тотчас подтянула ноги к груди, сжалась в комок и уткнулась лицом в подушку. Футболка на спине потемнела от пота, волосы растрепались.
Даня обессиленно сел рядом, уговаривая себя сделать хоть что-то полезное. Сходить вниз за едой, например, или затопить баню, или хотя бы раздобыть чая.
– Попрошу у настоятельницы теплого молока с медом, – решил он, – и, может, найдется что-то вроде булочки или пирога.
Поля подпрыгнула и схватила его за руку. Глаза ее, темные, с огромными зрачками и совсем узкой полоской голубой радужки, наполнились тревогой.
– Не уходи, – попросила. – Как ты вообще мог пойти со мной в этот огонь? Чем только думал! Почему я тебе разрешила? Зачем ты позволил мне такое безумие? А если бы я умерла?! А если бы ты?! А если бы…
– Страшно теперь?
– Это страх? – Она осеклась, нахмурилась, будто прислушиваясь к себе. – Какой он гадкий, у меня все трясется! Я так не нравлюсь себе сейчас. Вообще противно быть такой нюней. Права была старуха, раньше было куда лучше.
– Ты привыкнешь, – пообещал Даня, сглотнув едкую вязкость. Так ему жалко было эту растерянную несчастную Полю, что словами не передать. – Привыкнешь и к страху, и к другим переживаниям. Всегда то одно, то другое.
– Ладно, – Поля отважно выпустила его руку, – ты можешь сходить на кухню. Несколько минут я точно смогу побыть одна.
– Молодец какая! – похвалил ее Даня и отправился за молоком.
И едва не расплескал все, когда вернулся, потому что Поля поспешно вцепилась в него обеими руками. Она была как новорожденный жеребенок, пугающийся громких звуков.
– Тише, тише, – Полю все еще потряхивало, и Даня помог ей с кружкой, – вот, держи. Это плюшка с маком.
– Не разговаривай со мной как с буйной сумасшедшей, – немедленно обиделась она, снова залилась слезами, ужаснулась своей плаксивости и часто заморгала, пытаясь осушить глаза, потом нервно и раздраженно засмеялась и допила молоко, стукнув зубами о кружку. – И не смотри на меня так, – велела она, взявшись за плюшку.
– Как?
– Как будто тебе хочется сбежать.
– Вообще не хочется.
– Разочарован, что я теперь такая?
– Вообще не разочарован.
– Тебе же нравилось мое спокойствие!
– Вообще не нравилось.
– Так зачем ты на мне женился?
– Ну все, хватит, – засмеялся Даня, – тебе надо поспать. Вот увидишь, на свежую голову мир покажется не таким уж и пугающим.
Поля замотала головой.
– Сперва мне надо помыться.
– Да, хорошо. Вода смоет все тревоги.
Монастырская баня уже остыла, но Даня не стал подбрасывать дров, ему не хотелось разводить огонь, чтобы заново не расстраивать Полю. Однако вода была еще горячей, и он набрал целую бадью.
– Почему ты так и топчешься в предбаннике? – удивился.
– Мне надо раздеться перед тобой? – тонким голосом спросила Поля.
– Ну я же уже видел тебя голышом.
– А теперь не смотри!
– Конечно, я буду на тебя смотреть, – заверил он, вернулся к ней и решительно стянул футболку, высвободил запутанные волосы.
Поля краснела, ерзала и кусала губы, но не сопротивлялась.
Присев на корточки, Даня помог ей избавиться и от носков и штанов, белье она скинула самостоятельно, повернувшись к нему спиной. Хмыкнув, Даня чмокнул ее в плечо.
– С этой стороны ты тоже очень красивая.
Она издала какое-то сдавленное восклицание и юркнула в баню.
Протягивая ей ковшик, Даня спросил:
– Ты знаешь, что вассы способны на кое-какое целительство, а еще они могут уменьшить твои переживания?
– Но здесь же нет никаких васс? – Поля на всякий случай заглянула в бадью.
– Здесь нет, но завтра ты можешь искупаться в какой-нибудь речке, а я подманю водных духов.
– Что, соскучился по своим мокрым девицам? – съязвила она.
– У меня уже есть мокрая девица – прямо перед моими глазами.
Поля фыркнула и начала намыливать голову.
Потом они целовались в бане, и в предбаннике тоже, и в монастырском огороде, и на лестнице, и Полино сердце так взволнованно и суматошно билось, что Даня даже пытался притормозить, чтобы не вызвать новую волну рыданий, а то и обморока какого-нибудь. Но Поля не дала ему увильнуть, опрокинула на кровать, склонилась над ним, окутав облаком еще влажных волос. Даня лежал смирно, позволив Поле самой решить, как и что с ним делать и делать ли вообще. Он переживал, что на нее свалилось слишком много сразу, и с непривычки это, наверное, тяжело и сложно. Прямо сейчас, возможно, было бы милосерднее просто дать ей отдохнуть, но Поля льнула к нему – Даня, кажется, ее успокаивал.
Ночь была наполнена самыми разными эмоциями – острыми, почти режущими. Ночь была насыщена тягучей сладостью, отдающей горечью после всех мытарств и переживаний. Ночь была до краев полна слез и суетливой возни, скорее нервной, чем чувственной. Но им обоим нужно было стравить пар, ощутить, что они есть, они здесь, они вместе – два потерянных ребенка, которые нашли друг друга и теперь сделают все, чтобы снова не потеряться в этом огромном мире.
Батюшка Леонид вызвался доехать с ними до Сытоглотки, куда нужно было доставить Федоровского. И вот что интересно: еще накануне Поле и дела не было до его чокнутого бормотания, а сегодня оно раздражало до зубовного скрежета.
Зато хотелось остановиться возле каждой горы, чтобы рассмотреть ее как следует. Поле и прежде нравились пейзажи Верхогорья, но теперь они вовсе завораживали. И Даня, веселый и смешливый муж ее сидел так близко, что все время хотелось его потрогать. И Поля трогала – локоть или колено, волосы или плечо, и он улыбался ей открыто и светло, и от этого во рту становилось горячо и сладко.
Она переживала обо всем сразу: о том, что вдруг Федоровский что-то отчебучит, или вдруг князь обидит старейшин и плохо с ними договорится, или о том, что будет теперь с Егоркой, и о здоровье княгини тоже. Она переживала, что стала совсем другим человеком, – а вдруг этот человек не понравится Дане? Или хуже того – вдруг она так и не понравится самой себе?
И переживала о том, что слишком много переживает.
Жалела ли Поля о своем решении? Возможно, самую малость: вчера все было куда проще и понятнее, чем сегодня. Но она верила, что завтра будет себе благодарна.
– Федоровский возвращается в Сытоглотку, ха! Думали, что выставили меня, да? А я вот возьму и вернусь…
Да как же он ее достал! Однако прежде чем Поля успела затянуть какую-нибудь колыбельную, рот ее скрипуче и недовольно произнес:
– Эй вы там, сзади! Чего сидите без дела? Быстренько заткните глотку этому поганцу!
Глаза Дани стали круглыми, и Поля изобразила нечто вроде раскаяния: она не виновата, старуха сама опять пробудилась. Главное, не напрягать голосовые связки, чтобы потом не болели.
– Великая? – недоверчиво позвал Даня. – А разве вы вчера не тогось в костре-то?