Утро началось с поцелуя – в макушку и щеку.

Еще до конца не проснувшись, Поля ощутила, как ее сграбастали в объятия и Даня жарко задышал в шею.

– Кажется, разговоры с батюшкой пошли на пользу твоему здоровью. – Она зевнула.

– Я тут подумал, – необычайно бодро сказал Даня, – что мы будем приучать тебя ко мне постепенно. Пять поцелуев утром, десять в обед, пятнадцать вечером.

– Под учет и подпись? – удивилась она столь точному планированию.

– И ты должна все время обнимать меня.

– Прям все время? Руль ты будешь держать?

– Да что с тобой такое! Ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Не очень, – призналась Поля.

– Как ты собираешься в меня влюбляться, если совсем не стараешься?

Она повернулась и уткнулась носом в его нос. Темные глаза, такие близкие, были немного расфокусированными, а зрачки слишком крупными, но в целом ее муж явно шел на поправку.

– Как же мне в тебя влюбиться? – шепотом спросила Поля.

Ей действительно хотелось сделать для Дани что-то хорошее, такое, чтобы он снова стал веселым и довольным, потому что в последнее время его настроение было нестабильно несчастным.

Потом вспомнила: ему нравится целоваться, он даже после визита шайнов просил поцеловать его, хотя был едва жив.

Ладно. Это она может.

Осторожно обхватив щеки Дани ладонями, старательно прижалась к его губам, стараясь не давить слишком чувствительно, чтобы не причинить боли. Однако он-то целовался вполне серьезно, безо всяких скидок на ожоги, и Поля закрыла глаза, пытаясь поймать те неуловимые переливы чувств, которые испытала в пещере. Но ей было приятно, и только: без холодного покалывания в кончиках пальцев, без горячей маслянистости в животе, без головокружительной легкости и пульсирующей тяжести.

Даня коротко вздохнул и крепко обнял ее, зарывшись лицом в шею. Поля обхватила его руками, притихшая и расстроенная. Казалось, будто ее обокрали.

* * *

Вечером они вышли в монастырский огород, чтобы насладиться тем, как батюшка Леонид и настоятельница Ольга богословски переругиваются, окучивая грядки картошки.

Даня, похожий на ленивого кота, свернулся калачиком на жесткой деревянной лавочке, положив голову Поле на колени. Она пропускала сквозь пальцы его длинные волосы – темные, шелковистые, совсем не такие пушистые, как у нее. Обычно он носил небрежный хвостик, перетянутый резинкой, из которого вечно выпадала то одна прядь, то другая. С распущенными волосами Даня казался непозволительно юным, и старуха внутри Поли неодобрительно поджимала губы, а Поля любовалась им, как красивым пейзажем или яркой бабочкой.

Муж.

Мужьями, по Полиным представлениям, бывали солидные дядьки в возрасте, частенько с бородами. А вот таких тонких, гибких, улыбчивых молодых мужей она никогда не встречала. Хотя в горах и ходили по калину-рябину довольно рано, но все же ждали, пока молоко на губах обсохнет. Наверное, из-за того, что Даня был подвижным и дурашливым, ей никак не удавалось разглядеть в нем взрослого человека.

– Сколько тебе лет? Двадцать два?

– Скоро двадцать три, – расслабленно отозвался он. – Что ты мне подаришь?

Она мысленно перебрала содержимое своего багажника, стыренное из княжеских кладовых, и приуныла. А что подарить бродяге?

– Крепкие ботинки, – сказала задумчиво.

Даня засмеялся, и какая-то тень упала на его плечо. Подняв взгляд, Поля увидела такого красавчика, что хоть бросай все и пиши портрет. Молодой крепкий мужчина в дорогой одежде, с щеголеватой угольно-черной бородкой и хмурым лицом.

– И чего? – Даня и не подумал встать.

А неизвестный так и возвышался столбом в каком-то метре от них. Молча.

– Полюшка, – Даня решил его игнорировать, – а вот я знаю одного обувного мастера, Потапычем зовут. Ты не смотри, что он поджигатель, душа-то добрая…

Незнакомец кашлянул.

Даня тут же раздраженно рявкнул:

– Ты немой? Чего приперся, спрашиваю. Иди вон… к своему дедушке-старейшине, на него покашляй.

– О… – Поля еще раз посмотрела на красавчика. Ну да, физиономия высокомерная. – Как ты его узнал?

– Ручные мунны, – фыркнул Даня, – один прямо на голове сидит.

Это мигом сбило спесь с их незваного гостя, он замахал руками, будто отгоняя мух. Даня опять засмеялся.

– Смешной такой, – поделился он с Полей наблюдениями.

– Мой дед – верховный старейшина, – перестав изображать мельницу, заявил красавчик.

– Да ну?

– Это значит, что каждый старейшина Верхогорья, будь он главным в городе или в деревне, подчиняется моему деду.

– Ну да.

– Но мой дед разговаривает с тыквами и брюквой, считая, что повелевает советом.

– Ух ты.

– Это же неправильно! – с неожиданном пылом воскликнул красавчик. – Как человек, который понятия не имеет, где находится, может быть главным?

– Тебя как звать-то? – дружелюбно спросил Даня и сел, впервые проявив хоть какой-то интерес к разговору.

– Я Георгий Акоба, – ответил тот с таким удивлением, будто не было людей, не знавших его и его семью.

– Нас с Полюшкой ты, стало быть, знаешь. Так вот, Георгий, скажу прямо: мое дело – договариваться с духами, а уж с кем там ведет беседы твой дедушка, меня не шибко волнует.

– Какой прок договариваться с духами, когда надо с князем? – горестно спросил Георгий. – Перевал-то открыт, а мы объявили о своей независимости. Пока нам удается держать Первогорск в неведении, но не вечно же! И кто пойдет на переговоры? Верховный старейшина в глубоком маразме? Понятно, что горячие головы готовы схватиться за оружие, но какое это оружие! Самодельные обрезы да ржавые винтовки. Да и нас куда меньше, и ни автомобилей, ничего… На велосипедах воевать будем? И сколько времени понадобится, чтобы Верхогорье превратилось в Плоскогорье?

– Что же делать? – вмешалась Поля.

Даня посмотрел на нее возмущенно – мол, нам-то какая разница.

– Что делать, что делать, – вздохнул Георгий и сел рядом с ними. – Сказывают, что Поля – приемная дочь князя, а Даня – его родной…

– Вообще не родной! – заорал Даня. – Нисколько! Опоздал ты, верховный внук! Был ритуал разрыва кровной связи, всё теперь.

– Ага, – моргнул Георгий, – значит, остается Поля.

– Да при чем тут Поля! Станет князь ее слушать!

– А надо, чтобы слушал. Больше того – услышал. Ты же балабол, придумай что-нибудь.

– Сколько раз говорить…

Тут Поля положила руку на его локоть, и Даня замолчал.

В его глазах всплеснулась злость, а следом пришло поражение.

– Правда, что ли? – спросил с таким видом, будто у него зуб разболелся. – Хочешь ввязаться в такую глупость?

– Мне нравится жить в Верхогорье, – объяснила она. – Нравятся местные обычаи, и еда, и простота, и красота… Нравятся горы и реки, нравятся обычаи и песни. Если все это исчезнет, где мы будем тогда скитаться?

– Да чтоб вас всех, – выругался Даня.

– Поехали, – обрадовался Георгий. – Вернемся в Лунноярск, обсудим все с общиной, решим, в каком составе отправлять вас в Первогорск на переговоры. И давайте шустрее, пока один дикий мунн не рванул за перевал и не разнес новости по всему свету.

Даня неохотно поднялся, тяжело вздыхая и печалясь.

– Ой-ой-ой, – запричитал, – бедный я, сиротка подраненный… Не видать мне строительства ГЭС, не видать пашней Златополья, а глазеть мне теперь на черный камень и янтарь… Батюшка Леонид, бросай мотыгу, погнали языком молоть.

– А? – не расслышал тот.

– Что? – буркнул Даня озадаченному Георгию. – Без духовного лица тут никак не обойтись.

* * *

Смотреть на Даню было немного больно, такие скорбные он корчил рожицы и так душераздирающе стонал. Поля то и дело гладила его по колену, желая утешить и попросить прощения. На заднем сиденье царила тишина, батюшка Леонид изволили дрыхнуть, а Георгий Акоба молча смотрел в окно, думая о своем.

– Мне положено лежать в кроватке и восстанавливать здоровье, – бухтел Даня, – так ведь нет, судьба сурова ко мне. Жена сурова ко мне. Все-то норовят обидеть…

Поля понимала: было мучительно встречаться с семьей, тем более после выходки княжны Кати.

– Давай поеду без тебя, – предложила нерешительно.

– Без меня! – Даня подпрыгнул. – Да как же! Я-то кому хочешь зубы заговорю, хоть шайну, хоть князю, хоть итру лысому. Нет, тут нужна стратегия. Эй, Георгий, есть у вас веские аргументы?

– Серебро и пушнина.

– Маловато будет! Толкни-ка там батюшку, может, он как следует помолится ушедшим богам, чтобы они к нам вернулись?

– И что потом? – батюшка умудрился ответить, не прерывая храпа. Вот уж действительно чудо. – Думаешь, Дара, Мира и Лорн явятся князю да как начнут его запугивать? Нет, ребятушки, вам бы кого пострашнее.

Тут Даня так внимательно посмотрел на Полю, что она обнажила верхнюю губу.

– Рычать на приемного отца я не стану.

– А если посоветоваться с бабкой в твоей голове?

– Сможешь ее обмурлыкать? – задумалась Поля.

И, не дожидаясь ответа, вывернула руль влево, прямо на гору, почти в лобовое столкновение, потом под дружные вопли троих мужчин резко увела автомобиль вправо, да так, что камень визгливо процарапал железо.

– Спятила девка, – зазвучал скрипучий голос в наступившей тишине. – Это еще что за выкрутасы? Хотите поговорить – так поклонитесь трижды да спойте, а потом подожгите соломенную куклу и надейтесь на лучшее.

– Приветствую великую, – заворковал Даня. – Батюшка Леонид, поклонился бы ты первой жрице… А Поленьку к чему ругать, Поленьку ругать не за что. Совсем ничего не боится девочка, не умеет, бедная, так ведь в том не ее вина…

Лишенная возможности управлять собственным голосом, Поля ущипнула его за бедро. Он мурлыкает или обвиняет?

– Похотливый прохвост, – припечатала первая жрица. – Не поддается твоим чарам женушка-то? То-то же.

– То-то, да не то, – сказал Даня. – Мне ведь что? Я живу как положено, страдаю направо-налево, вся морда в ожогах, еще и шрамы могут остаться. А Поленька наша даже радоваться в полную силу не может – это твоя защита?

– Нет радости – нет грусти.

– Нет жизни – нет смерти. Слышишь, батюшка Леонид даже храпеть от такой философии бросил, поди перебирает в уме заветы триединых и не может сообразить, откуда столько жестокости. А скажи мне, великая, ты ведь придумала когда-то добрых богов? Кто же станет молиться злым… И куда же они теперь ушли?

– Раскаялись, – недовольно буркнула мертвая старуха.

Поля посмотрела в зеркало – батюшка Леонид внимал беседе с таким вниманием, что у него аж уши шевелились.

Очевидно, Даня и не собирался просить у первой жрицы помощи с князем, видимо, у него были иные намерения. Вспомнив, как они лежали утром в одной кровати, уничтоженные поцелуем, Поля не стала на него злиться за обман.

– Раскаялись? – переспросил Даня. – Как же так вышло?

– Ты прав, мальчик, от милосердия до жестокости – один крохотный шаг. Боги стали слишком самоуверенными, слишком властными, слишком легко наказывали людей и слишком легко их награждали. Поверили в то, что всегда правы, а их прихоти – и есть справедливость.

– Как знакомо.

Резкий смешок.

– Конечно, я веду себя так же, как и триединые, – согласилась первая жрица, – я же их выдумала.

– Так что же, без толку молиться? – нетерпеливо спросил батюшка Леонид. – Не вернутся к нам боги?

– На то она и вера, чтобы верить, – ехидно фыркнула первая жрица.

– И правда, – ахнул батюшка, будто вдруг узрел какую-то потрясающую истину.

Поля ощутила глухое раздражение. Если Даня решил вызвать старуху лишь для того, чтобы потрепаться, она его стукнет. От скрипучести чужого голоса и внутреннего сопротивления у нее начинали болеть связки. Да и вообще это было очень неприятное ощущение – не распоряжаться самой собой.

– Великая, – мягко проворковал Даня, – даже боги раскаялись в самоуправстве, а как же тебя уговорить отступиться от Поли?

– А никак, – весело хмыкнула первая жрица. – Я умерла и не меняю своих решений.

– Так, может, ты оставила нам какую-то лазейку? Человек, который проклял меня, например, так и сделал.

– Я же не прокляла девочку, я ее защитила, – пропела старуха и исчезла.

Поля не сразу поняла, что свободна, потом закашлялась до слез, в горле першило.

– Простите, – раздался голос Георгия Акобы, который молча стоически перетерпел все происходящие в машине странности, но все-таки не смог сдержать любопытства. – А что это было?

Даня, встревоженно вглядываясь в Полю, вяло отмахнулся. Он выглядел расстроенным.