Болело всё и везде. С лица, с губ будто кожу содрали, глаза нещадно зудели, а в венах вместо крови, казалось, бежал кипяток, отчего внутренности скручивало узлом. Мир был погружен в кромешную тьму, и только ладонь Поли на его груди дарила нечто вроде чувства безопасности. Если бы он очнулся в таком жалком состоянии в одиночестве, испугался бы до нового обморока. Но Полин голос звучал спокойно и уверенно, значит, дела его были не так уж плохи.

Жаль только, что ей пришлось столкнуться с шайнами, – Даня не специально, честно. Ему требовалось сказать об этом, но сил не хватало, да и говорить было очень мучительно. Сознание ускользало, хотелось провалиться в благословенное беспамятство, но одна упорная мысль не давала покоя.

«Близкая женщина, родная, та, после чьего предательства тебе будет так же больно, как было больно тому, кто проклял тебя», – сказал древний итр. Неужели речь шла не о Поле, а о княжне Кате? Достаточно ли боли испытал Даня, чтобы проклятие отступило?

Проверить это легче всего поцелуем, который или доконает его, или нет. Чуда хотелось неразумно, безрассудно, до одури, и он взмолился:

– Пожалуйста. – Потому что Поля никак не решалась исполнить его просьбу.

Неудивительно, ведь она не знала о словах итра, не понимала, что происходит. Поди, решила, что Даня бредит.

Ах если бы, горько подумал он, она сейчас поцеловала его – просто потому, что он попросил, даже зная, что это может убить его, поддалась бы его сумасбродству, спятила вместе с ним, – он пошел бы за этой женщиной до самого конца света. Но разве его разумная Поля с ее непоколебимым спокойствием способна на такое?

И тут – он даже не сразу ощутил, а ощутив, не сразу поверил – его губы сначала согрело дыханием, а потом легко-легко Полиными губами. Пострадавшая кожа тут же взвыла, Даня едва успел удержать пронзительный скулеж, а потом понял: проклятие не сработало. Радость омыла его измученное тело с ног до головы, и он тут же заснул, совершенно счастливый.

* * *

Следующие несколько дней он почти все время спал – все равно бодрствование с жидким питанием, повязкой на глазах, безо всякого движения, с ноющими венами и ожогами по всей физиономии не доставляло ни малейшего удовольствия. Долгие и запутанные сновидения приносили с собой чудны́е картины: вот соломенная куколка вырастает в огромное пугало, а потом горит, сжигая с собой золотистые пшеничные поля и весь мир. Вот маленькая девочка с разбитым лбом оборачивается злобной паучихой и плетет зловонную зеленую паутину, вот голова древней старухи превращается в арбуз и разлетается на розовые ошметки…

Уставая от кошмаров, Даня ненадолго просыпался, и тогда Поля пела ему колыбельные, желая развлечь и утешить, а он не решался просить ее перестать, потому что от них становилось еще хуже. Даня сразу вспоминал о затерянной в лесу избушке и о том, как долго Поля не видела ничего, кроме нее. Вспоминал, как ненавидела она теперь всякие стены, и о том, что вышла за него замуж лишь для того, чтобы с ним вместе бродяжничать. Ей нравился не столько сам Даня, сколько его образ жизни, и почему-то это расстраивало его куда сильнее, чем раньше. Должно быть, попавший в кровь яд княжны отравлял и душу. А может, пресловутые кровные узы рвались вот так – с мясом, болью, страхом и отчаянием.

Он не считал дней и ночей, все слилось в сплошной мрак, но наступил тот миг, когда женский голос, который Даня и прежде иногда слышал, деловито произнес:

– Ну что же, Поленька, давай посмотрим, что у твоего благоверного со зрением. Мальчик мой, только не открывай глаза резко.

Даня вообще мог бы их не открывать – сейчас мир не представлялся ему таким уж симпатичным, но привычно промолчал, погруженный в себя.

Полина рука успокаивающе лежала поверх его.

Легкая повязка, пропитанная то ли травами, то ли мазью, исчезла. Даня несколько секунд помедлил, потом неохотно разлепил ресницы, и в его глаза тут же капнули холодное лекарство. Он сморщился и тотчас пожалел об этом – обожженную кожу лица стянуло. Потом попытался снова.

В комнате было почти темно, шторы немного пропускали внутрь тусклый вечерний свет. Над Даней склонялась кудрявая женщина средних лет, зачем-то топыря перед самым его носом пятерню.

– Сколько? – спросила строго.

– А?

– Сколько пальцев я показываю?

– Моя прекрасная хозяйка, – с усталым профессиональным мурлыканьем начал он, – я вижу достаточно хорошо, чтобы заметить вашу доброту, а еще шайна и тодиса, стоящих за вашими плечами.

– Правда? – удивилась Поля.

Даня повернул к ней голову – и порадовался тому, что не ослеп. Грустно было бы коротать век, не любуясь этой круглой мордашкой.

– Да, – сказала женщина, – за одним моим плечом смерть, за другим – здоровье. Это монастырь ушедшего бога Лорна, место, где удача и поражение могут настигнуть тебя безо всякого предупреждения. Я его настоятельница, Ольга.

– Ого, – уважительно сказал Даня – не каждый сможет преспокойно жить с шайном за спиной.

– А почему я не могу рассмотреть духов? – нетерпеливо спросила Поля. – Твоих шайнов я прекрасно видела.

– Это потому, что я твой муж. Мои шайны – твои шайны. А чужих обычные люди не замечают.

– Жаль, – сморщила носик Поля, – духи смерти красивые.

– Многие очаровываются, – согласился Даня.

– Что ж, – настоятельница поднялась, – наш монастырь отличается от других. Здесь нет монахов и послушников, люди вольны приходить и уходить, когда им вздумается. Мы даем кров всем нуждающимся, но не задерживайтесь у нас слишком долго. Забирайте своего батюшку Леонида и проваливайте, как только станет полегче.

– Нашего батюшку? – переспросила Поля. – Разве он не ваш, священнослужительский?

– Не думаю, что вы хотите вникать в богословские дискуссии, – хмыкнула настоятельница. – Дара дарит жизнь, Мира заботится об умерших, и только Лорн, бог перемен, проходит с нами весь путь от колыбели до могилы. Глупо не понимать очевидного, а ваш батюшка… – она осеклась, явно разгорячившись.

Кажется, богословские дискуссии в этих стенах проходили весьма бурно.

– А шрамы? Шрамы от ожогов останутся?

– Или да, или нет, – пожала плечами настоятельница, – мы тут не любим давать прогнозы. – И ушла, тихо притворив за собой дверь.

Даня снова смежил веки, изрядно утомленный долгой беседой. Сон уже почти окутал его, как новая тревога кольнула в груди.

– Если шрамы останутся, я буду меньше тебе нравиться? – спросил с опаской.

– Конечно, – без колебаний ответила Поля. – Ты красивый, на тебя приятно смотреть. А если будут шрамы, может стать не так приятно.

Эта ее беспощадная честность. Даня и сам пожалел, что спросил.

* * *

Кровь постепенно успокаивалась, ожоги затягивались, кошмары отступали. Как-то Даня попросил зеркало и угрюмо обозрел физиономию: кожа зарастала неравномерно, от губ разбегались тонкие ниточки-молнии – на память о проклятии, видимо.

– Похоже на мрамор, – заметила Поля, увидев его расстройство.

Она валялась рядом на кровати с книжкой заповедей бога Лорна. Поля так мало знала об этом мире, что каждую минуту старалась узнать побольше с помощью книг или разговоров.

– На симпатичный мрамор или мрамор – обычный булыжник? – уточнил Даня.

Поля подняла глаза от книги.

– Это важно? Твоя внешность?

– Очень, – серьезно сказал Даня. – Проклятие снято, Полюшка. Теперь мы можем целоваться сколько влезет, ну и все остальное тоже. Наконец-то станем обычной семейной парой, как полагается.

– Ладно, – легко согласилась она и перелистнула страницу.

Ни волнения, ни смущения.

Разочарованный всем на свете, Даня выбрался из кровати и, чуть пошатываясь, поплелся на поиски батюшки Леонида. Ему срочно нужно было выпить и закусить богословскими дискуссиями.

– Ну а что настоятельница, – батюшка ловко подцепил соленый огурчик, – она сурова и несправедлива. Толку молиться одному-единственному Лорну, если божья сила в триединстве?

– Угу, – поддакнул Даня. – Зачем ты вообще сюда приперся?

– По теологическим причинам… Ну еще и поизносился я, Даня. Люди безбожниками стали, совсем не подают на молитвы.

– На утробу твою не скидываются, – ухмыльнулся Даня. – А вот скажи мне, отец, есть ли молитва от соломенного сердца?

– Ты мирские дела к божьим не приплетай, – осудил его батюшка.

– В смысле – не приплетай? – возмутился Даня. – А кто все затеял? Первая жрица. Она, считай, всех намолила – и богов, и духов. А мне теперь мучайся от неразделенной любви? Еще и духовное лицо отказывает в помощи. А к кому идти простым смертным?

– Кто же замыслы первой жрицы перешибет, – проворчал батюшка, но задумался. Даня не мешал, сидел себе тихонечко и на звездное небо любовался. – Человек! – вдруг провозгласил Ленька, да так громогласно, что Даня вздрогнул. – Вот кто был в начале времен и кто останется после! Боги приходят и уходят, а люди живут себе как ни в чем не бывало.

– И что это значит?

– Что ты сам кузнец своего счастья, – захохотал батюшка, совершенно гордый собой: вон как вывернулся.

– Пусть тебе мунны на молитвы подают, – рассердился Даня.

– А ты чего хотел? Просто с наскоку завоевать девушку, пальца о палец не ударив?

– Не девушку, а жену.

– Тем более.

Вот и поговорили, называется.

* * *

Поля уже спала, когда Даня вернулся.

Присев на краешек кровати, он шепнул монастырскому горту, и мягкие золотистые искорки вспорхнули рядом с ее головой.

Растрепанная косичка, рот чуть приоткрыт, ладошка под щекой.

Она ведь не откажет ему, отзовется спокойно и просто, а если и не будет дрожать в его руках, как тогда, в пещерах, что с того? Вассы тоже не пылали огнем, а он даже получал удовольствие от их мокрых ласк. Так почему же теперь казалось, что если он овладеет Полей сегодня, то возненавидит и себя, и ее?

Застонав от бессилия, он улегся на край кровати, закутавшись в отдельное покрывало. Нет, так дальше жить нельзя. Напрасно он думал, что сможет примириться с Полиным безразличием – какая разница, любит тебя женщина или нет, хочет или нет? Но нет, и примириться не сможет, и разница велика и неподъемна.