Поля оказалась права: не было ничего особенно трудного в любви с мужчиной.

Было смущение, Данино обнаженное гибкое тело, и ее платье снималось через голову неудобно и неловко. Он собирал губами ее руны – щекотно и жарко, хотелось спрятаться, но оставалось только закрыть глаза, укутаться в темноту.

Были поцелуи, много, и совсем не те, что два прежних. Поля представляла себе знойный полдень, колодец с ледяной водой – и как после изматывающей жажды ты пьешь, и пьешь, и не можешь напиться.

Было даже немного боли, но она же решила любить и страдать, так что не очень-то удивилась. Не зря мертвая хозяйка ее оберегала: мужчины ранят, такова природа вещей.

А потом пришло ощущение: она больше не одна. Удивительное чувство слияния, как будто Даня стал очень близким, ближе некуда, дальше только кости. И это перетрясло Полю, ее соломенное сердце набухло, потяжелело, напиталось кровью.

Расширенными зрачками она ловила выражения Даниного лица, капельки пота над его губой, и они, падая ей на кожу, обжигали. Он растерял всю дурашливость, всю улыбчивость, казался таким серьезным, красивым и пронзительно молодым, что его хотелось утешить. И Поля утешала, гладила по узкой спине, убирала волосы со лба и целовала, целовала…

Ночь не заканчивалась. Солнечный свет в пещеру не попадал, и время перестало отсчитывать часы и минуты.

Они спускались по скользким камням в горячие источники, пар оседал на волосах неуловимым запахом тины. Ели и спали, перепутываясь руками и ногами, мало разговаривали, боясь нарушить ранимую хрупкость происходящего. Подолгу вглядывались друг в друга, удивленные тем, как же так вышло. Был Даня, шнырявший по всему свету, избегавший знакомиться с другими всерьез и надолго. Была Поля, которой в целом жилось неплохо, потому что она ни в ком и ни в чем не нуждалась. А потом беззаботная и даже безответственная идея привела их сюда – и, наверное, все изменилось навсегда. Не могло не измениться.

Но пришли женщины в зеленых сарафанах и сообщили, что их время истекло. Пора на выход.

В мире был рассвет. Даня прищурился, ослепнув даже в этом сером мареве, поежился от прохлады, повернулся к Поле, чтобы накинуть ей на плечи свой свитер, и остолбенел, встретив доброжелательное равнодушие, которое прежде ему так нравилось. И сразу онемели губы, приняв на себя злополучное проклятие, которое снова вернулось как ни в чем не бывало.

Все осталось прежним. Пещеры богини Дары не принесли им обоим исцеления, лишь короткую передышку.

Следом за ними, пошатываясь, выбрался на свободу Потапыч. От него ядрено несло перегаром.

– Долгие лета! – выдохнул он измученно и едва не рухнул.

В четыре руки они с Полей уложили его на заднем сиденье автомобиля, откуда немедленно раздался оглушительный храп.

Даня попрощался со служительницами хмуро, ему казалось, они обманули его. Поля, наоборот, была безмятежна, и ему хотелось вытряхнуть из нее эту невозмутимость, потому что теперь-то он знал: бывает и по-другому. Теперь ему было мало такой Поли, и он так сильно злился, что у него заболело в груди.

Упав на пассажирское сиденье, Даня едва удержался, чтобы от души не хлопнуть дверью, отвернулся к окну и нахохлился.

Жизнь всегда была сурова к нему, с самого детства. Так с чего же решил, что она станет добрее, когда он повзрослеет? Каждый раз одно и то же: ему только показывали немножко счастья, а потом щелкали по носу, отбирая все.

– Что с лицом? – спросила Поля, заводя мотор.

Даня вздохнул и попытался взять себя в руки. Она ни в чем не виновата и даже не поймет, что именно его так расстроило.

– Проклятие вернулось, – буркнул неохотно.

Поля бросила на него короткий взгляд, разворачивая автомобиль.

– О, – только и сказала, – значит, нам не следует больше целоваться. Не переживай так сильно, у тебя всегда остаются вассы.

– Что? – переспросил Даня, не веря своим ушам.

– Они же, кажется, нравятся тебе?

Нет, она не выглядела так, будто провоцировала его или проверяла на прочность, – Поля искренне желала ему добра.

– Дорогая, – язвительность все-таки просочилась наружу, плеснула яда в голос, – мы женаты, уже забыла? Какие еще вассы?

– Мокрые. Посмотри, пожалуйста, по карте, как нам доехать до Лунноярска.

– То есть ты, моя жена, отправляешь меня в чужие объятия? Безо всякой обиды и ревности?

– А что еще тебе остается? – Она пожала плечами, и тут-то Даня взорвался.

– Много чего! – завопил он. – Хранить друг другу верность, например, вопреки всему! Обойти все горы и все поля, чтобы снять проклятие! Бороться или принять судьбу, но не блудить с водными духами!

Не сказать, что до этого возмутительного разговора Даня когда-нибудь вообще думал о верности, но это же не повод сплавлять его в чужие руки. Что за безответственность!

– Ух ты! – Поля впечатлилась. – Хорошо, так и сделаем, не кричи только, Потапыча разбудишь.

– Да его и пушками не пронять, – пробормотал Даня, устыдившись.

Мерзкая мертвая старуха, вот кто во всем виноват. Это она сотворила такое с девочкой. Ну ничего, он что-нибудь придумает.

– Письмо от княжны Кати, – вдруг сказала Поля. – Я тебе говорила, но ты уже заснул.

– От кого? – Он нахмурился. Сестру – нет, не сестру, нельзя так думать, Даню вычеркнули из семьи князя, – княжну Катю он никогда не видел. Она родилась после того, как его отправили к Стужевым. – С чего бы ей писать мне?

– Прочитай – узнаешь. Письмо в бардачке.

Даня не шелохнулся. Он и так чувствовал себя слишком разбитым, слишком несчастным, а если еще и прошлое начать ворошить, то никакого сладу с печалями не станет. Они сожрут его, не поперхнувшись.

– Потом, – решил он, однако весть о письме растревожила.

Если бы он взялся писать этой Кате, то о чем? Что можно сказать человеку, который формально тебе чужой? Зачем ему что-то говорить?

Даня молча развернул карту и попытался сообразить, где там этот дурацкий Лунноярск.

Столица тускло светилась огнями: пробудившийся Потапыч сообщил, что здесь принимающая электроподстанция еще худо-бедно работает, в отличие от двух остальных, вышедших из строя в первые пять лет изоляции.

– По причине природных катаклизмов и разгильдяйства, хотя болтали даже про вредительство, – заключил он печально, а потом указал на огромный плакат на въезде в город: «Нет денег? Приходи строить ГЭС». – Это они речку Лунную хотят в колеса загнать, чтобы, значится, она электричество генерировала. Стройка уже года три идет, мужики сказывают, жуть как тяжело на ней пахать. Кабы итры хоть чуть-чуть подсобили, все проще было бы, – добавил он, глядя на Даню со значением.

Даня намеки уловил и с новым интересом глянул на плакат. После свадьбы его карманы стали печально пустыми, и подзаработать хотелось бы.

– Где эта речка?

– Вверх на север, в сторону шахт и рудников. Ох и бешеная речка, ох и бурная, утопнуть в ней – раз плюнуть.

Вечер почти окончательно обернулся ночью, когда они притормозили возле небольшой гостиницы под названием «Враки и раки». Потапыч наотрез отказался заходить внутрь, заявив, что у него тут друзья-товарищи буквально на соседней улице, он лучше их навестит.

После трех дней в пещерах вид у него был настолько лихой и потасканный, что Даня даже восхитился этой по-разбойничьи небритой рожей и мысленно пожелал удачи тому, кто встретится ей на пути.

Не моргнув глазом он выложил остаток денег за самый роскошный номер, и сонный мальчик на побегушках проводил их в просторную комнату на втором этаже, где царствовала широкая, но довольно старая кровать, резная мебель на растопыренных ножках тоже была старше Дани.

Пообещав вскоре принести ужин, мальчик исчез. Поля остановилась на пороге ванной комнаты, разглядывая блестящие краны, а Дане захотелось вернуться в горячие источники, где пахло тиной и где ступени были то скользкими, то неприятно шершавыми.

– Странно, – хмыкнул он, пока Поля набирала ванну, – почему никто не бежит вслед за автомобилем, указывая на нас пальцем: «Таратайка, таратайка!» Можно подумать, это самая обычная вещь.

– Постельный какую-то руну на приборку прилепил, спасает от излишнего внимания, – пояснила Поля и, усевшись на бортик, принялась рассказывать подробности поездки в Первогорск.

Даня слушал ее вполуха, его раздирали мучительные противоречия, далекие от сути повествования. Хотелось прикоснуться к Поле, очень, однако его сдерживало не только вновь пробудившееся проклятие, которое на эту девочку реагировало еще хуже, чем на других. Наверняка его усиливала злополучная защита первой жрицы, решившей во что бы то ни стало спасти подопечную от любви. Неподвижило Даню и то, с каким прохладным спокойствием Поля отреагирует теперь на его прикосновения. Не оттолкнет, нет, может, даже прижмется в ответ, но от этого будет лишь горше.

И если от проклятия был шанс избавиться – предательство и боль, да-да, Даня хорошо помнил цену и готов был ее заплатить, то что делать с посмертным даром первой жрицы, он себе решительно не представлял. Хуже того, у него не было ответа на вопрос, имеет ли он вообще право обнажать Полино сердце. Ведь дураку понятно, что безо всяких душевных терзаний жить куда легче и приятнее, а Даня как-нибудь сможет забыть Полю из пещер, примирившись с ее безмятежной приветливостью и не надеясь на что-то большее. Разве ему привыкать к разочарованиям?

Мальчик наконец принес ужин, и Даня с подносом в руках вошел в ванную. Полю его вторжение не возмутило, внимательными круглыми глазами она наблюдала за тем, как он пристраивает тарелки на столешницу у раковины, не пыталась прикрыться, как в минуты смущения после свадьбы. Вода окутывала ее, не особо скрывая, а Даня успел узнать это тело вдоль и поперек, и горячее сожаление опалило его щеки, пеплом рассыпалось по закоулкам сознания. Зачем он, подобно глупому мотыльку, сам летит в огонь, рискуя сгореть? От близости обнаженной Поли становилось только хуже, но была в этом и какая-то отравленная сладость.

Даня поднес к ее губам кусочек жареной рыбы, и она приняла его, обдав пальцы теплым дыханием. Он кормил ее ужином и время от времени касался волос, плеча, щеки. Просто так, потому что руки не очень-то его слушались.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил сразу обо всем – о том, не слишком ли горячая вода, вкусная ли еда, о настроении и самочувствии после трехсуточной брачной ночи.

– Обманутой, – ответила она без промедления.

– Как? – удивился Даня. – Кем?

Поля вздохнула и отвела его руку с ломтиком хлеба, покачала головой, отказываясь от остатков ужина, и мягко обхватила пальцами его ладонь.

– Перед свадьбой, когда на меня наносили руны, – протянула медленно, – я набралась решимости прожить свою жизнь полной грудью, со всем, что она мне подкинет. Это желание было таким ярким, таким сильным, что у меня перехватывало дыхание. Знал бы ты, как я себе тогда нравилась, такая смелая, рискованная.

– Я знаю.

– А сейчас мир как будто стал черно-белым, но я же точно помню: он цветной.

– Цветной, – согласился Даня с улыбкой.

– Что же делать?

– Что-нибудь. Там или сям, так или иначе, но как-то все да разрулится.

– А более понятных планов у тебя нет? – хмыкнула она, но глаза оставались грустными.