Утром они отправились на Кузнечную улицу, чтобы отнести посылку Постельного. Перед этим Даня от души намахался чертополохом, отгоняя ручных муннов старейшин, которые так и следовали по пятам за Полей – как за верхогорской заложницей.

При свете дня стала заметнее потрепанность столицы – растрескавшийся асфальт, облупившиеся фасады. Пустынные тротуары порой сменялись стихийной многолюдностью, повсюду продавались орехи и сладости, цвели ядовитые олеандры, прикрывая густой зеленью общую обшарпанность.

Старики пили чай на скамейках, грелись на солнышке или стучали костяшками домино. Люди разговаривали друг с другом громко, почти кричали, но это от переизбытка чувств, быстро поняла Поля, а не из желания поругаться.

Мальчишка, у которого они спросили дорогу, махнул влево, прикрывая другой рукой вспухшее ухо.

– Кто тебя так? – посочувствовал Даня.

Тот обиженно насупился.

– Деда… А чего они горту пирогов, а мне супа дурацкого! А он мне еще вчера надоел!

– А, – понимающе хмыкнул Даня, – спер у горта подношение?

– Сами пусть свой суп лопают, – буркнул малец. – Вот найду пришлого балабола и отправлюсь с ним скитаться по селам, будут знать!

– Пришлого балабола? – переспросил Даня.

Поля, едва сдерживая смех, указала на него. Он расширил глаза: «Я – пришлый балабол?» Она закивала.

– Он во-о-от такой пожарище в Сытоглотке остановил! – воодушевился мальчишка. – Вот выучусь тоже на балабола, и меня анки будут как миленькие слушаться. Хочешь мясо пожарят, а хочешь дом спалят. Посмотрим, кому тогда мамка пироги будет печь.

Хохотнув, Даня порылся по карманам, извлек оттуда замызганный леденец и вручил мальчишке. Тот принял его с достоинством и утопал прочь, насвистывая.

– Вон Кузнечная, – показала Поля, когда они изрядно поплутали по узким улочкам, перешагивая через дрыхнущих собак и отгоняя ленивых кур.

– Наверное, там живет прекрасная женщина, – предположил Даня. – Кому еще Постельный мог передать посылку?

– Тайная любовница? – задумалась Поля. – Тогда это очень грустно, ведь они пятнадцать лет не видели друг друга.

Тринадцатый дом оказался приземистым и неказистым, будто строился по настроению хозяев, а не какому-то плану. Невысокая калитка стояла нараспашку, на заборе красовались таблички: «Лошадей не подковываю», «Ремонт велосипедов», «Доктор живет через три дома».

Переглянувшись, Поля с Даней вошли во двор, чуть не споткнулись о груду металлолома на входе, крикнули хозяев.

Из просторного сарая вышел пожилой мужчина в промасленной спецовке. Вытирая руки грязной тряпкой, он без особой ласковости зыркнул на гостей, задержал взгляд на лице Дани, и что-то промелькнуло в выцветших серых глазах.

– И чего? – буркнул неохотно.

– Посылка от Александра Михайловича Постельного, – сообщила Поля. – Знаете такого?

– Ну дык. – Не проявив ни малейшего интереса к содержимому увесистого рюкзака, поставленного Даней на крыльцо, старик объявил: – Чай. – И первым пошел в глубину сада.

Они на мгновение замешкались, не понимая, предложение ли это, но все же последовали за ним.

Летняя кухня пряталась за виноградными лозами. Электричество экономили, и хозяин грел воду на газовой горелке.

– А я, стало быть, Михаил Александрович Постельный. – Стоя спиной к ним, он загремел кружками, достал из шкафчика пряники, варенье и засохший мармелад.

– Отец Александра Михайловича? – удивилась Поля, насколько она помнила, Постельные поколениями служили при князе.

Кто мог ожидать, что ближайший предок подручного по всем делам чинит велосипеды в Верхогорье?

Он выставил на грубо сколоченный стол угощение, надергал мяты и душицы из кадок поблизости, кинул травки в чайник и замер в ожидании кипения. Теперь Поля видела его сходство с сыном: те же кустистые брови, нос с горбинкой.

– А мы Даня и Полюшка, – ожил растерявшийся было княжич, – муж и жена. Несколько дней назад переплелись венками в какой-то пещере, было весело.

Старик вскинул лохматые брови, неопределенно покачал головой и, достав из-под стола бутылку домашнего вина, плеснул в приготовленные для чая кружки.

– За молодых, – сказал таким тоном, будто отдавал распоряжение.

Вино пахло смородиной, было кислым, терпким и превращало ноги в вату с первого глотка.

Поля выпила сразу половину кружки – с тех пор как они покинули пещеру, все вокруг казалось ей ненастоящим, и она не знала, как снова обрести четкость происходящего. Вино не прибавляло ясности, но хотя бы кружило голову.

– Как вас вообще сюда занесло? – спросила она.

– Долгая история. – Постельный закусил пряником и опять внимательно посмотрел на Даню. – Рассказать?

– Обожаю долгие истории, – разулыбался тот.

– Я тоже был когда-то подручным князя по всем вопросам, до того, как эту должность занял мой сын. И тот праздник для шахтерских семей из дальних провинций я готовил.

– Какой тот праздник? – неохотно уточнил Даня, моментально заскучав.

– Тот самый праздник, – отрешенно повторил Постельный, – где пятилетний Тема Стужев забрался на яблоню и сорвался с нее насмерть. Законы гостеприимства непоколебимы: гость погиб в твоем доме, значит, его семье надо отдать самое драгоценное.

– Ну отдали и отдали, – нервно перебил Даня, – сейчас-то какая разница.

Старик хозяин на реплику не обратил внимания и продолжил неспешно:

– Княгиня была в полном отчаянии. Она заклинала князя не трогать ее первенца. Обещала отдать Стужевым следующего ребенка – новорожденным. Нельзя, умоляла она, вот так, по живому, вырвать мальчика из семьи. Ведь он любит родителей, привык к своему дому… Младенцу будет куда проще в обменной семье, убеждала Мария Викторовна. Она помешалась тогда, – старик посмотрел на Даню прямо и скорбно, – была готова обещать что угодно, лишь бы ее не разлучили с сыном. Спятила, совершенно спятила… Мне предстояло подготовить ваш побег.

– Что? – У резко побелевшего Дани дрогнули губы.

– Мария Викторовна намеревалась выкрасть своего старшего сына у Стужевых и затеряться с ним в горных деревеньках Верхогорья. И я собирался помочь с побегом.

– Как же вы осмелились пойти против князя? – Поля нашла руку Дани и крепко сжала ее. – Или… неужели с его позволения?

Постельный резко мотнул головой.

– Разумеется, нет. Князь – это закон и принципы, он никогда не одобрил бы этого побега. Да только, – он скривился, словно зеленое яблоко надкусил, – жалко мне стало Марию Викторовну, до того она себя измучила, бедная. – Поля мало знала княгиню, та редко появлялась в детской части дома, где жили они с княжичем. Отстраненная, печальная и молчаливая, женщина пугала даже бесстрашного любопытного Егорку. – Тогда ведь как оно было, – воспоминания что-то делали с Постельным, с каждым словом он будто превращался во вьера, деревенея морщинами, – что ни день – то скандал, что ни разговор – то слезы ручьем. Мария Викторовна всех ненавидела, а пуще других князя. Но он ей спуску не давал, княжеству требовались наследники. После рождения княжны Кати раны закровили с новой силой. Посмотрит, бывало, княгиня на дочь – и такая ярость ее охватывает… Чудо просто, как девочка вообще выжила. Однажды, помню, княгиня с такой силой запустила в малышку расческой, что рассекла ей лоб. После этого князь и запретил жене приближаться к ребенку, а Мария Викторовна с новой страстью принялась планировать побег. Я же отправился в Верхогорье, чтобы подготовить для княгини и Данилы дом. А потом горы обрушились на перевал, и меня отрезало от Первогорска на долгие годы. Но, – тут Постельный снова задумчиво посмотрел на Даню, – кажется, ты благополучно вырос и даже нисколько не изменился с тех пор, как был еще совсем мальчиком. Трудно не узнать княжеские гены.

Поля перевела взгляд на Даню, и ее соломенное сердце заболело – его лицо было потерянным, растерянным, грустным и ошеломленным одновременно.

– Княгиня так сильно переживала? – спросил он с недоверием.

Постельный раздраженно закатил глаза.

– Попробуй-ка отдай своего первенца неведомо кому, – проворчал он. – Это Лесовские все будто из гранита, поколениями сторожили свой трон, черствея и матерея. А Мария Викторовна в молодости была воздушной и нежной, какая из нее княгиня, ей бы жить в хрустальном замке на высокой горе, не ведая печалей и горя.

– Вы любили ее? – изумился Даня.

– Ты глупостей-то не говори! – рявкнул старик. – Любил, не любил, жалел, не жалел, все пустое. Ты слушай да на ус мотай, я ведь много за пятнадцать лет передумал, пока тут один-одинешенек куковал. Нечего тебе на отца гневаться, не было у Андрея Алексеевича другого выбора – хоть от княжества откажись, все равно законы для всех одинаковы. На Марию Викторовну обижаться и вовсе не за что, она-то, глупышка, мечтала, что в княгинях ей станет легко и весело, да вона как вышло. И у княжны Кати не будет иной участи, как всю жизнь свою власть сторожить да лелеять. И только для тебя, юный княжич Данила, все дороги открыты. Хочешь, пришлый балабол, гоняй вьеров в лесах, хочешь – балуй с вассами в реках…

– Я женат, – рассеянно напомнил Даня, думая о чем-то ином.

– Хочешь – женись мунн знает на ком, – легко согласился Постельный. – Столько свободы ни твои отец и мать, ни брат с сестрой никогда не видели и не увидят. А ведь живешь ты, считай, за двоих, за себя и за Тему Стужева.

– Вот еще! – взбрыкнул Даня, явно возмущенный тем, что на него попытались повесить какого-то там Тему.

– Вот и подумай, – тяжести в голосе старика прибавилось. Князь говорил с такими же интонациями, когда хотел придать своим словам важность, Поля это давно заметила. – Подумай, как не прощелкать попусту выпавшую тебе удачу. Что делать, где бродить, а куда и вовсе не соваться…

– Куда не соваться? – насторожился Даня, который едва не раззевался от старческих нотаций, но все-таки уловил главное.

– Лунноярск суетливый город, – отстраненно произнес Постельный, будто бы сам с собой говоря, однако уши у Дани чуть не торчком стояли. – Сложный, многослойный, что твой пирог. У многих старейшин здесь свои интересы, еще и наместник в последние годы чудил, князем себя как-то объявил – слышали, поди. Говорят, выпроводили его теперь за перевал, да толку-то, он давно уже был так, пугалом без власти. Верховный старейшина – дряхлый дурак, молодежь ропщет, мол, возраст не символ мозгов и всей системе пора на помойку. А пуще всех ропщет внук верховного старейшины, который самого худого склада: не за власть, а идейный. Говорит, Верхогорью нужен новый глава, молодой, сильный, свободный от предрассудков.

– В старейшины не по наследству принимают, – припомнила Поля уроки Егорки. Это было основным из камней преткновения: в Плоскогорье власть передавалась по закону крови, а в Верхогорье ее преподносили за заслуги. Однако князьями становились и в двадцать лет, бывало такое, а в старейшины до пятидесяти дороги не было. – Какая разница, внук он или не внук?

– А такая, – ответил Постельный, – что семья старейшины тоже может ручных муннов по своим нуждам гонять. Официально запрещено, конечно, да только заборы высоки, что за ними происходит – никому не ведомо. И поговаривают, что у пылкого внука верховного старейшины очень бурная тайная переписка с Первогорском…

– Тайная? – недоверчиво переспросила Поля. – Какая же она тайная, если на слуху?

– Я, деточка, новости получаю прямиком из горной управы, а не от бабок в закоулках. – Ну да. Сын Постельный наверняка держит папу Постельного в курсе новейших интриг. Вон целый рюкзак секретов передал. – И если Первогорск обсуждает с Лунноярском кандидатуру молодого главы, нетрудно догадаться, на кого выбор падет, – завершил свою мысль хозяин.

– На меня, что ли? – Даня встрепенулся. – Вот уж дудки! Я княжеские желания исполнять не нанимался. А уж революционера, который сломил бы традиционный уклад Верхогорья, из меня точно не выйдет. Тут князь Лесовский дал маху и поставил на нерадивую лошадь.

– Ну вот и не шляйся по Лунноярску без дела. Мало тебе других дорог?

– Мы вообще на строительство ГЭС собираемся, – поделился Даня, – уговаривать итров помочь людям.

– А я думала, мы в Златополье хотели, – удивилась Поля, но не очень, уж больно Даня заинтересовался тем, где находится речка Лунная.

– И в Златополье, – закивал Даня.

Постельный снова посмотрел на него – с усталостью человека, который вот уже сто лет сидит у муравейника, без особого интереса приглядывая за букашками.

* * *

На улице Поля заметила с усмешкой:

– Ох уж эти Постельные, что сын, что отец – те еще проныры.

Смурной, все еще бледный Даня огрызнулся:

– Этот проныра – единственный, кто пытался помочь княгине.

Что-то с ним творилось неладное, как будто под плотно закрытой крышкой котелка кипело и бурлило.

Даня много раз говорил, что ему нет дела до Лесовских. Врал, наверное. Все вокруг твердили, что семейные связи самые крепкие, и так легко, будто ластиком, стереть их непросто.

Поля привыкла доверять чужим суждениям, потому что своими не обзавелась. Так сложно разобраться в мире, о котором не имеешь ни малейшего понятия. И сейчас она молча шагала рядом с Даней, боясь расстроить его еще сильнее.

– В такие моменты жены обычно обнимают мужей, – заявил он, когда они бездумно пересекли несколько улочек, после чего затормозил прямо посреди дороги.

– В какие такие? – спросила Поля, гадая, следует ли ей и правда его обнять или это так, просто разговоры.

– В моменты душевных терзаний, – пояснил он, насмешничая, что выглядело скорее жалко, чем забавно.

– А разве помогает? – Она все-таки решилась и осторожно притянула его к себе, обвив руками за талию.

Даня прижался с трогательной покорностью, и под ее ладонями его тело перестало казаться ледышкой. Обнимать его было приятно, Поле нравилось.

– Ты даже не представляешь, – заверил он, теплея и голосом тоже. – В следующий раз всегда… Никогда! Никогда не ставьте ларек на перекрестке!

Поля, вздрогнув от неожиданности, завертела головой по сторонам.

На них с любопытством вытаращились две старушки с тележкой, полной пышных караваев.

– Чего это? – тонко пискнула та, что носила яркий цветастый платок.

Вторая, в соломенной шляпке, упрямо толкнула тележку еще ближе к перекрестку.

– Бабкины сказки все это, – сказала басом.

– Бабкины, дедкины, – Даня еще немного пообнимал Полю, потом с явной неохотой все-таки отодвинулся, – а духи все равно терпеть не могут тех, кто стоит на пересечении путей. Я вот однажды остановился на привал на лесном перекрестке, так меня чуть волки не съели.

– Отродясь не было волков в Лунноярске, – возразила старушка в платочке, и Поле тут же захотелось рыкнуть как следует, чтобы не болтали, чего не знают.

– Так мы со своими ходим, – озорно шепнул Даня, и его лицо осветилось широкой улыбкой. – Бабулечки-красотулечки, ну что вам стоит хоть чуть-чуть подвинуться?

– А ну как мунны на перекресток слетятся да растрезвонят о нас по всему городу, – размечталась шляпочная старушка.

– А, так у вас хитрый план! – обрадовался Даня. – А что будете делать, если шайны заявятся?

– Шайны не приходят без приглашения.

– Вы встали на перекрестке. Это почти приглашение. – Старушки невольно попятились: кому охота нос к носу столкнуться с духами смерти. – А муннов можно и подманить, – замурлыкал Даня, – сделаю для вас за небольшую плату.

– Ишь ты, – захохотали старушки хором, тонко и гулко, – да если бы у нас были деньги, болтались бы мы по улицам с караваями!

– Приму караваем и ночлегом для нас с женой.

– А ты кто вообще, мил человек?

– Пришлый балабол, – торжественно представился Даня с таким видом, будто у него в каждом кармане пряталось по королевству.

Старушки переглянулись и что-то просигналили друг другу глазами.

– Годится, – решились они.

Ну конечно, подумала Поля, плевал Даня на всякие предупреждения и намеки, мол, хорошо бы побыстрее убраться из Лунноярска. Возня с духами – вот что его действительно занимало, не мог он пройти мимо тех, кому можно хоть как-то помочь.

И она уселась на скамейку под деревом, прекрасно понимая: где пара старушек – там и вся улица.