– Сколько-сколько? – Даня ушам своим не поверил.

Такая прорва денег за то, чтобы потерять свободу?! Да это же настоящий грабеж.

– Одни угощения для гостей сколько стоят, – усмехнулась старенькая распорядительница со сдвинутыми на затылок очками.

– Но у нас ведь только один гость!

– Так что ж ему, голодным оставаться?

– Совести у вас нет, – сдался Даня, отсчитывая нужную сумму, – надеюсь, сюда хотя бы входит еда для новобрачных.

– Все входит, касатик. Первая брачная ночь длится трое суток, за это время вам никто не помешает, даже если небо обрушится на землю, и вы ни в чем не будете нуждаться.

Трое суток! На радостях Даня насыпал еще горку монеток.

Трое суток любви с юной, нежной, настоящей Полей, без проклятия и ожогов на губах, без воды, стекающей с волос, без мимолетности, когда наутро ты исчезаешь в рассвете. Вот это да! Вот это – ух!

– Спасибо, – старушка проворно сгребла деньги, – прошу в пещеру для жениха. Желаю вам благополучного завершения обряда, пусть сплетутся ваши венки.

– А если нет?

– Деньги не возвращаем, – предупредила она строго. – Если нет – найдете какого-нибудь старейшину, он выпишет вам бумагу о бракосочетании.

– Так скучно? – поморщился Даня, чья буйная фантазия уже нарисовала ему несколько особо пикантных сцен с Полей. – Нет уж, пусть наши венки сплетутся.

Он снова потянулся к отощавшему кошельку, однако старушка решительно покачала головой.

– Это зависит не от нас, касатик, только от вас.

Он приободрился: расклад, где все зависело только от него, Дане нравился. В этой жизни ему не на кого было полагаться, только на собственное везение и философию в духе «будь что будет» и «куда кривая выведет». Конечно, все могло закончиться грандиозным фиаско, как с женой того мстительного горнодобытчика, но ведь могло и наоборот?

И, мурлыкая себе под нос, Даня резво устремился к пещере жениха, совершенно уверенный в том, что ближайшие трое суток принесут ему много-много радости.

* * *

Кисточка приятно щекотала обнаженную кожу – мастерица наносила руны спокойно и умело.

– Руна здоровья, – объясняла она, заканчивая рисовать на груди, – а на живот мы нанесем руну плодовитости…

– Плодородия? – рассеянно переспросила Поля.

Ее убаюкали теплая вода и легкие касания кисти, во всем теле появилась разнеженная легкость, отступили тревоги и сомнения. Хотелось плыть по течению, позволяя судьбе нести тебя вперед. Длинное прошлое, которое и не помнилось вовсе, перестало иметь значение, позади остались и духи Гиблого перевала, которые вытягивали из Поли силы, и семейство князя и богатый, так и оставшийся чужим дом. Все казалось утраченным, ненужным, далеким.

Просто, безо всякой грусти она вспоминала вереницу людей, которых любила и похоронила старуха, тех, что явились на перевале. Старуха устала жить, а Поля и не начинала вовсе, и теперь ей хотелось попробовать, каково это, пройти свой путь до самого конца, ни о чем не жалея и ничего не страшась.

Если уж так получилось, что она ни с того ни с сего обрела это тело, и этот разум, и эту душу, то не пропадать же всему добру даром. Прежняя хозяйка твердо собиралась защитить свою соломенную куклу от привязанностей и потерь, одновременно лишая ее радостей и счастья.

Что ж, Поля будет любить и страдать безрассудно, как и поступают настоящие люди.

* * *

Каждое Данино движение вызывало веселый звон монеток, пришитых к его жениховскому наряду. Ступая вслед за женщинами в зеленых сарафанах, он ощущал, как тянут на висках туго заплетенные волосы, и размышлял о том, какой смысл в это заложили предки. Невестам волосы расплетали, а женихам – стягивали в узел.

Пещера для бракосочетания была щедро украшена красными ягодами рябины и калины, сушеными, конечно, ибо не сезон. Две женщины держали в руках пышные венки. Сплетутся ли они? Или Даня покинет пещеры свободным, как и прежде?

Поля появилась с другой стороны, легко прошла в центр пещеры. Ее движения ничто не сковывало – простое красное льняное платье, прошитое золотыми нитями, открывало покрытые рунами руки и колени, светлые пушистые волосы пшеничным облаком окутали ее лицо и плечи. Она серьезно и прямо смотрела Дане в глаза, и в небесной синеве ее радужки будто ветер бесновался. Никакой безмятежности, никакого спокойствия – от нее веяло бурей, и это будоражило.

Что-то пели женщины, затеяв хороводы вокруг них; на головы опустились неожиданно тяжелые венки.

Все то время, пока его обвешивали монетками, Даня придумывал различные красивости, которые скажет в этот момент, про звезды в глазах и маки на губах, но все слова где-то потерялись. Всегда болтливый, Даня стал необъяснимо косноязычным, неловким. Поэтому сказал о главном:

– Полюшка, ты пришла в этот мир одинокой. Дети растут в материнских объятиях, согретые любовью отца. Я стану для тебя и отцом, и матерью, и братьями, и мужем. Я стану твоей семьей.

– У тебя было две семьи, и обе отказались от тебя, – ответила она тоже тихо. – Я – останусь с тобой.

Они коснулись друг друга ладонями, над головой зашуршала листва.

– Хм, – сказала самая старая из женщин, – ну… предположим.

– Что? – тревожно спросил Даня.

Остальные служительницы замерли вокруг, задумчиво рассматривая их венки.

– Даже не знаю, – проговорила другая.

– Ушедшей богине Даре хорошо бы явить свою волю понятнее, – согласилась с ней третья.

– Ни то ни се, – возмутилась четвертая.

– Ну пара веточек зацепилась друг за друга, – заметила пятая.

– Дети в самом начале пути, – разъяснила первая, – они открыты друг другу, но их чувства еще не пустили корни. Так, крошечные росточки.

Поля развернулась к ним, и голова Дани дернулась, когда венок подался за ее венком.

– Уй! – воскликнул он.

– Только попробуйте не поженить нас, – пригрозила Поля решительно, – я тут, между прочим, мастерица проклятий, не сочтите за хвастовство.

– Крепко держится? – Старушка потрогала венок на Дане. – Девочки, ой и крепко.

– Прилипло? – ужаснулся он – теперь так и ходить с кустом вместо шапки?

Та женщина, что возмущалась больше других, попыталась сдвинуть Полин венок, но только получила веткой калины по пальцам.

– Ого, – протянула уважительно.

– Богиня Дара явила волю, – объявила старушка. – Пусть жених и невеста пока не познали истинную любовь, есть нечто, что связывает их куда надежнее. Похоже, их жизни переплетены между собой узами более прочными, чем любовь.

У Дани все взметнулось внутри, словно на качелях. Он женится! По-настоящему женится на дикой лесной девчонке! И он засмеялся, не в силах справиться с переполохом в груди, нетерпеливая жажда движения охватила его руки и ноги, хотелось бежать, не разбирая дороги, но не от Поли, а вместе с ней.

– Венки сплелись, пусть теперь сплетутся руки и судьбы, – торжественно провозгласил хор голосов.

Им поднесли крошечные лепешки – сладкие, кислые, соленые, горькие, простые и политые сиропом, посыпанные орешками и перцем. Даня пытался выбрать вкусные, а Поля с невероятным азартом пробовала все без разбора.

– Разные дни, – сказала она, – как увлекательно!

Даня затаил дыхание, глядя на ее довольное лицо, а потом легко поцеловал – малиновый сироп, и перец, и соль, все смешалось на ее губах, и впервые за долгое-долгое время Дане не стало больно после поцелуя.

* * *

Поля боялась, что они так и не смогут снять венки, и Даня, кажется, опасался того же. По крайней мере, после того, как свадебные обряды завершились и они оказались в брачной пещере, оба первым делом потянулись к листве на своих волосах. Но венки буквально слетели, будто и не капризничали прежде, прикидываясь приклеенными.

– Ура! – с облегчением воскликнул Даня, оглядываясь.

Поля видела только расстеленные на каменном полу перины, пышные и пестрые.

Когда-то она уже знала мужчин, уже целовала их, молодых и старых землепашцев, и это было предназначением, волей ушедшей богов. Тьерры отвечали за плодородие, как и другие духи, они служили людям. Горты защищали человеческие дома, анки дарили огонь, вьеры растили лес, вассы несли прохладу и воду, итры подпирали собой небо, тодисы лечили, а шайны убивали. И только мунны бестолково носились по свету, сея смуту и ссоры.

Поля не помнила, что чувствовала тогда, но была твердо уверена: ничего трудного в любви с мужчиной нет. И тем не менее ее словно скручивало в сложный узел, напряжение отдавалось в позвонках, плечи каменели.

Она не смела повернуть голову, посмотреть на Даню, так и глазея на перины, как деревенская дурочка на скомороха.

– И чего ты? – Даня вдруг оказался за ее спиной, его руки обняли за талию, и Поля совсем уже превратилась в итра. – Иди сюда. – Он тоже был немного натянутым, нервозность выдавали срывающееся дыхание, порывистые движения. Усадил Полю на перины, устроился рядом, касаясь ее колена своим. Потянулся к круглому столу, подал ягодной браги, отдающей мятой. Подвинул тарелку с пересыпанным черной смородиной сыром. – Я так испугался, когда они сказали «ни то ни се», – простодушно признался Даня, сверкая ямочками на щеках. – Ну все, думал, сейчас нас попрут неженатыми прочь. А смотри-ка, обошлось. Все-таки я везучий. – Поля отпила из бронзовой посудины, удивляясь тому, что он решил поговорить, а не набросился со страстными поцелуями. Это успокаивало. – А ты молодец, мастерица проклятий, – продолжал Даня одобрительно-ободрительно, – так и зарядила им. Я прям восхитился. А перины-то мягкие… Пухом набиты, да? Я уж думал, положат нас на звериные шкуры.

Поля прыснула.

– Я тоже. – Подцепила пальцем монетки на его рукавах. – У тебя в ушах не звенит от этой красоты?

Даня подрыгал руками, отчего оба на минуту оглохли.

– Ненастоящие, – сказал с сожалением. – Сколько рун на тебе нарисовано?

– Девять.

– Размалевали всю мою Полюшку, – протянул он с непонятными интонациями и легко коснулся ее лодыжки. – Что означает эта?

– Не помню. Вроде пожелание легких путей.

– А эта? – Он тронул повыше локтя.

– Пусть мои руки никогда не знают тяжелой работы.

– А что еще?

Она допила чарку до конца, положила его ладонь себе на живот.

– Здесь руна плодородия… то есть плодовитости.

– Правда? – Даня склонился ниже, будто надеясь что-то разглядеть сквозь ткань. Поля посмотрела на безжалостный узел на его макушке, сжалилась и потянула за ленточки, освобождая темную гриву. – Хорошо, – блаженно выдохнул он. – У меня даже глаза стали узкими от такого безобразия! Стали, да? – Поля покачала головой, перебирая его волосы. – Я думаю, – он опять перешел мурлыканье, – что на жениха цепляют монеты для того же, для чего колокольчик на корову.

– Чтобы не потерялся? – развеселилась она. – А я уж решила, чтобы жених не мог подкрасться незаметно к зазевавшейся невесте.

Даня как кошка потерся головой о ее руку, потом не выдержал:

– Нет, сил моих больше нету. Можно я сниму эту систему оповещения?

Поля кивнула, сосредоточившись на жареной тыкве.

Звон-перезвон, тишина. Интересно, он там совсем нагишом? Или тетки в сарафанах хоть набедренную повязку ему оставили?

– Или эти монетки нужны для того, – шепнул Даня, снова обнимая ее сзади, – чтобы невеста побыстрее раздела жениха.

Она подумала и решила, что в этом есть смысл.

…Не оставили Дане никакой повязки.