Птиц все ворковал и ворковал с новорожденным гортом, отгоняя от своего шалаша излишне любопытствующих болотно-лесных товарищей, и про Даню все забыли.

Он сидел на пенечке под березкой и гадал: проехала Поля перевал? Или все еще в дороге? Каково это, так часто следовать по пути, который в любой момент может обернуться гибелью? Боится ли девочка смерти или не успела понять, что это такое? А может, наоборот, хранит в себе память столь длинную, что смерть по сравнению с ней не больше, чем взмах ресниц.

Эх, снова загрустил Даня, вот бы сюда батюшку Леньку, ведро холодной окрошки, да и забыться до утра в философских беседах. Кто древнее богов? И куда те слиняли, лентяи этакие, бросив людей без пригляда?..

Совсем заскучав, Даня покрутил головой и увидел Потапыча, который, кажется, тоже был не особо занят, поскольку лениво плевался семенами огромного подсолнуха.

– Эй, – Даня обрадовался, быстро преодолел расстояние между ними и уселся рядом, – пойдем со мной на болота?

– Зачем это? – лениво буркнул тот.

– Ну как же! Говорят, там живут вместе вьер и васса. Неужели не интересно познакомиться с такой изумительной парочкой?

– Не-а, – махнул нечесаными космами Потапыч.

– Да ты что! – ахнул Даня. – Это же небывалый союз! Даже на месте ушедших богов я бы непременно вернулся, чтобы посмотреть на такое! А ты не хочешь чуть-чуть погулять по болотам.

– Так утопнем же, – засомневался Потапыч.

– Авось нет, – жизнерадостно ухмыльнулся Даня, отщипнул себе немного подсолнуха и первым направился с полянки.

* * *

Горыч встретил Полю с добродушной ворчливостью.

– Явилась, – пробурчал, передавая ей чашку чая из горных трав. – А куда так спешишь? Некуда спешить. Покаталась бы по нашим местам подольше, мунны поди с ног сбились, разнося повсюду новости о твоих приключениях.

– Нет у муннов никаких ног, – мягко поправила его Поля, поймав себя на том, что Даня столько всего разного понарассказал ей о всяких духах, что она теперь и сама горазда про них байки травить, приди ей в голову такая охота. – И что говорят?

– Говорят, – степенно заметил Горыч, – что ты с каким-то пришлым балаболом остановила пожар в Сытоглотке. А откуда у нас взяться пришлому? Неоткуда. Вот и болтают всякое – мол, привезла балабола из-за перевала. А с чего ему такая честь? А почему другим за перевал нельзя?

Поля пила чай – горячий, терпкий, пахнущий горными травами, – и с интересом слушала Горыча. Что-то изменилось на КПП, где прежде было многолюдно и беспокойно. Обычно местные торопились продать пушнину, серебро или ковры, скандалили в очередях, возмущались низкими ценами, которые установил князь. Сегодня же здесь было тихо, склады стояли пустыми, растопырясь наружу распахнутыми дверями.

– Не понимаю, – призналась Поля. – Если мунны разносят слухи о том, что я привезла из-за перевала пришлого балабола, то почему желающие выбраться отсюда еще не штурмуют КПП?

Горыч ответил не сразу. Сначала встал, достал привязанный в углу под потолком полынный веник, плеснул на него кипятку из чайника и помахал в воздухе, распространяя горький запах. Стало быть, секретничать собрался, вот и распугал муннов, которые вполне были способны притаиться в любой тени.

– Ты, Поля, мне друг, – сказал негромко, – да и Арра тебе должна нынче… Поэтому скажу: это твой последний рейс, девочка. Так что сама решай, по какую сторону перевала останешься.

– Глупости, – отмахнулась она, подливая себе чая. – Ваши старейшины совсем спятили? Что будет, если они объявят полную независимость от князя? Снова останетесь без лекарств и всего необходимого?

– И какой нам прок от этих подачек? – вспыхнул Горыч, как вспыхивал любой человек по эту сторону перевала при упоминании Лесовского. – Одни унижения и обдираловка! Никогда мы не продавали украшения и керамику по таким бросовым ценам! Проще уж в землю закопать, чем даром раздавать. Старейшин давно злит положение дел, а тут еще и слухи о том, что ты тайком привезла пришлого балабола. Если перевал не закрыть окончательно, беспорядков не избежать. Кто-то обязательно попытается сбежать, другие ринутся в Плоскогорье, чтобы поквитаться с князем.

– А наместник?

– А что наместник? Вон он, голубчик, в сарае связанный. Ты уж, Поленька, отволоки его вашему князю.

– Что? – Тут Полю и в самом деле проняло.

Отставив чашку, она с недоверием уставилась на невозмутимого Горыча.

– Отволоки-отволоки, – кивнул он, – и так и скажи: забирайте свою шавку, дальше вы сами по себе, а мы сами по себе.

– Я не повезу живого человека через перевал, – отрезала Поля.

– Ну ты же притащила сюда пришлого балабола.

– Спеленатого и усыпленного.

– Ха! Ты что, думаешь, у нас на какого-то наместника веревок не хватит?

Насупившись, Поля возразила:

– Духи Гиблого перевала жадные до крови, они добавляют своим жертвам небывалых сил. Никакие путы не удержат того, кто услышит их зов.

– Так мы это, по лбу ему зарядим, он и отрубится, – просто ответил Горыч.

У нее были снотворные руны – те, которые Постельный передал для Дани, – и Поля вполне могла налепить их на связанного наместника. Но как поступит князь после этого? Одно ясно наверняка: привычная жизнь за рулем тяжело груженных фур подошла к концу. Верхогорье закрывает перевал, выбрав гордость и обрекая себя на тяжелую и трудную жизнь.

Поля не понимала целей князя Лесовского, не разбиралась в хитросплетениях политики. Однако, по ее мнению, не надо быть великим умником, чтобы догадаться: рано или поздно старейшины взбунтуются. Здесь, среди высоких гор и ледяных рек, кровь кипела в жилах, и все, что оставалось, – прямо держать плечи и высоко поднимать голову. Вольный дух, витавший по живописным ущельям, ускорял сердца и не способствовал терпению.

На уроках истории Егорка учил, а Поля слушала: Верхогорье легло под княжескую руку совсем недавно, лет этак сто назад, и союз был все еще непрочен, многие противились подчинению чуждым правилам, а наместники, которых князь исправно присылал в Лунноярск, так и не смогли внушить уважение и изо всех сил пытались запугать старейшин. И вот теперь одного из них Поле предстояло вручить князю, как изрядно побитую молью шкуру.

– Ладно, – медленно проговорила она, – будь по-вашему, Горыч. Только давай упакуем наместника как следует и приклеим на него побольше снотворных рун. Авось мой последний рейс пройдет без трагедий.

Вот только сможет ли она потом вернуться обратно?

* * *

– Ух ты! – Даня восторженно застыл, глазея на могучее дерево, которое со всех сторон окружала чистая прозрачная вода.

– Да подумаешь, – не одобрил Потапыч. – Ну дерево. Ну вода. На что пялиться-то?

Даня только головой покачал, удивляясь чужой толстокожести. Неужели только его заворожило это удивительное сочетание монументальности и текучести, мощной древесной коры и неуловимой воды? Ради этого стоило по пояс вымокнуть в болотной воде, заплутать, устать и как следует проголодаться.

Без сил опустившись на влажную траву, Даня легко коснулся хрустальной глади и привычно заворковал, призывая вассу показать себя. С легкомысленными водными девами у него всегда получалось ловчее, чем с нелюдимыми лесными духами.

Звонкими капельками пронесся вместе с ветром смех, и полупрозрачная фигура выступила на сушу, под босыми ступнями быстро натекала лужица. Даня сентиментально улыбнулся, вспомнив мокрые объятия Чуды и ее прохладные поцелуи, и все же сердце тосковало по теплу и живому пульсу под губами. Потеряв одну за другой связи с обеими семьями, он жил легко, ни к кому особо не привязываясь и кочуя с места на место. Опостылевшее проклятие огорчало его не слишком сильно – всякое в жизни бывает, не самый страшный расклад. Но здесь, в заколдованном гнездышке вьера и вассы, почему-то становилось нежно и грустно.

– Люди такие проныры, – без особой приветливости проговорила васса. – Казалось бы, ты окружаешь свой дом болотами и чащобами, но все равно кто-то да пролезет…

– Ух ты, прозрачная голая женщина! – изумился Потапыч. – Через нее же смотреть можно, как через окошко. Никогда такой чуды-юды не видел!

– Плохо глядел, – буркнул Даня, – вассы в любой реке, в любом ручье или капле росы. Я порой боюсь выпить воды, как бы из кружки одна из них не выскочила.

Васса засмеялась, смягчившись:

– Какой надо быть недотепой, чтобы оказаться в кружке! Хотя я слышала про сестру, которая попала в бочку и влюбилась в водовоза.

– А я слышал про вассу, которая влюбилась во вьера, – вкрадчиво заметил Даня.

– Ах эти злокозненные мунны! – Водная красавица покачала головой, отчего каскад брызг слетел с ее длинных волос. – Каких только сказок они не носят по свету! Мы просто два отшельника, которые уединились в поисках тишины и покоя.

– Вьеры и вассы не живут друг с другом, – не унимался Даня, в котором взыграло профессиональное рвение.

Разговаривающий с духами он или кто? Должен понимать, что к чему.

– Не живут, – согласилась васса. – А почему? Потому что боги не велели. А где теперь боги? Никто и не знает. Бросили нас среди беспокойных людей. Повсюду шныряют, везде свой нос суют. Для чего пришлепали-то?

– Вот, – Даня ткнул пальцем в Потапыча, – человек ни разу вассы не видел. Замучил мольбами, покажи да покажи. Очень ему знать зачесалось, как это вы тут с вьером живете-поживаете.

– Я все думаю, – неожиданно поддержал его Потапыч, – если у водного и лесного духов родится младенчик, то кем он вообще будет? Мокрой деревяшечкой?

Могучая крона над их головами затрепетала листвой, словно в раздражении.

– Батюшки Леньки на тебя нет, – вздохнул Даня. – Духи – это капли силы ушедших богов. Они не рожают младенчиков направо-налево.

– А как тогда? – изумился Потапыч.

Васса и Даня переглянулись, словно имели дело с неразумным детенышем.

– Я очень давно теку, – сказала васса, – так давно, что видела, как реки меняют русла, как ручейки пробивают себе дорогу сквозь горы и как пересыхают озера. Сначала были люди, и люди придумали богов, а боги создали нас. Люди – вот начало всего, и духи приходят в этот мир по их желанию.

– Ага, – сказал Даня Потапычу, – я и сам давеча помог родиться двум гортам. Одному нормальному, а другому шалашному.

– А я появилась среди глухих лесов в крохотном пруду благодаря человеческой женщине, поделившейся со мной своей вечностью, – проговорила васса.

– Своей вечностью? – Даня, заранее очарованный будущей историей, поерзал, устраиваясь поудобнее, похлопал по кочке рядом, приглашая Потапыча сесть. – Откуда в глухих лесах взяться бессмертной человеческой женщине?

– Она помнила этот мир молодым. – Лицо вассы окуталось грустью. Обычно духи не знали привязанностей, но, кажется, умели испытывать благодарность. – Мир, в котором еще не было железа и стекла, но были камень и бронза. Мир, в котором еще не было богов, – ведь это она поверила в них так сильно, что создала их своей верой…

– О, злоязычные мунны, – прошептал Даня, ошеломленный, – первая жрица! Говорят, боги одарили ее долгой жизнью, но она ушла вслед за ними.

– Она скрылась в лесу, и ее покой охраняли волки, – поправила его васса. – Вечность оказалась для нее непосильным бременем, и она освобождалась от нее капля за каплей, щедро раздавая людям и духам, вот почему я разменяла уже пятый век.

– Пятый век, – восхитился Даня. – Ого!

Обычные духи жили пару столетий, не больше, – ну, кроме итров. Уж те каменели монументально.

– И так мне все это надоело, что я обосновалась у корней одного ворчливого вьера, этого теперь вполне достаточно. – Крона снова зашумела, на этот раз ласково. – Когда-то первая жрица служила богам и любила людей, отдавалась мужчинам и рожала детей, но устала от похоронных обрядов, – продолжила васса под тихий храп сморенного тяжелой дорогой Потапыча. – Прежде в ней царил вольный дух, и она играла с вассами и анками, дразнила шайнов, шпыняла муннов, подолгу беседовала с вьерами и тодисами. Но настало время, когда и духи стали покидать ее. И тогда она удалилась от мира… Да что мне тебе рассказывать! Ты ведь и сам носишь каплю ее вечности.

– Я? – недоуменно переспросил Даня, и сердце бултыхнулось в груди.

До этого он слушал рассказ вассы как красивую, но далекую легенду. А теперь вдруг легенда стала его собственным прошлым. Раны, оставленные волками. Крохотная избушка в лесу. Напуганная дикая Поля. Мертвая старуха.

Да может ли быть такое?

– Первая жрица отдала свои последние силы, чтобы спасти мне жизнь, – медленно пробормотал он. – Какая бессмысленная растрата!

– Она давно мечтала о смерти, – возразила васса. – А ты вон какой ладный и милый, так и хочется тебя чем-нибудь одарить.

– Подожди, но там была еще девочка!

– В те далекие времена, когда я текла возле ее избушки, не было никакой девочки. Только соломенная кукла, которая пела колыбельные. Первая жрица дружила с одной тьеррой. Век духов долог, но рано или поздно он тоже заканчивается. И когда тьерра ушла, первая жрица собрала колосья пшеницы на ее поле и сплела себе куклу. Она сказала, что уж кукла-то никогда ее не покинет и станет ее последней спутницей.

– Она и стала, – сказал Даня.

– Хорошо. – Васса умиротворенно улыбнулась и провела мокрой рукой по Даниным губам. – Где ты подхватил эту гадость?

– Там, – неопределенно отмахнулся Даня. – Проклятие, поставленное на граните. Говорят, только итры могут знать, как от него избавиться.

– Ступай наверх, к Холодному каньону. Там живет один итр, столь же древний, как и я, а может, еще древнее. Его тоже призвала в этот мир первая жрица, он поможет тебе.

– Холодный каньон, – прилежно повторил Даня. – Спасибо.

* * *

Наместник был совсем дряхлым, он служил в Верхогорье более сорока лет. В тот год, когда горы обрушились на Гиблый перевал и унесли с собой множество жизней, ставленник князя находился в Лунноярске и не смог вернуться к семье.

– Если подумать, – заметил Горыч, смачно приклеивая снотворную руну старику на лоб, – то он нам в ноги должен кланяться. Ведь мы отправляем его домой. – И он проверил крепость веревок.

– Пятнадцать лет прошло, – заметила Поля, – кто знает, обрадуются ли ему дома.

– Ну уж это и вовсе не наша печаль, – жизнерадостно объявил Горыч, похлопал Полю по плечу, прощаясь, и пошел поднимать шлагбаум.

Она еще раз посмотрела на наместника, закрыла багажник и села за руль.

Как-то встретят ее нынче злобные духи Гиблого перевала?