За время Полиных каникул духи, кажется, совсем одичали: она ощутила их резко, мощно. Выругалась, а потом громко запела.

«Поля, Поленька, Полюшка», – шептали они ласковым голосом Дани, звали и манили, обещали невыразимое блаженство.

Уступить было так просто, так сладко.

Открыв все окна, она жадно глотала холодный отравленный воздух и цеплялась за образ золотистых бескрайних полей, снова всплывший в ее голове. За то, как ветер играет колосьями, а солнце нагревает траву. За запах цветов и жужжание пчел.

Наместник, к счастью, пока вел себя тихо, а Поле становилось совсем невмоготу. И в тот особенно тошный момент, когда от желания вывернуть руль к обрыву свело запястья, а голос Дани зазвучал отовсюду, она подумала о настоящем Дане. Таком улыбчивом. Таком теплом.

Разговаривающий с духами. Договаривающийся. Мурлыкающий.

– Ладно! – громко крикнула Поля и нажала на тормоза. – Давайте поговорим. – Вышла из машины, цепляясь за дверь. Прижалась спиной к равнодушным скалам. – Чего вы хотите? – спросила. – Крови? Мести? Новых смертей?

Губительный зов тут же смолк, а духи ответили стройным потусторонним хором:

– Мы хотим, чтобы о нас помнили.

– Вы убиваете всех, кто ступает на перевал. Как уж тут забудешь!

– Мы ждем того, кто подойдет к краю обрыва, увидит наши тела внизу и не сорвется следом. Камни искалечили нас, дикие звери обглодали, ветер и солнце иссушили. Но мы все еще там. Пусть придет тот, кто сможет спуститься и провести похоронный обряд, а потом написать наши имена, чтобы все, кто проезжал мимо, мог их увидеть. Мы зовем такого человека снова и снова, но люди слабы. Их переполняют горести и сожаления, привязанность и любовь. Они слышат не нас, они слышат лишь себя, и желания толкают их в объятия смертельной пропасти. Они следуют за своими видениями, не замечая чужих костей.

Как глупо, подумала Поля. Если бы духи не призывали людей к обрыву с такой страстью, перевал по-прежнему оставался бы оживленным, жители Верхогорья и Плоскогорья так и сновали бы туда-сюда, и похороны давно бы устроили. Но правда была и в том, что живые постарались бы как можно быстрее забыть о трагедии. Сейчас бы о ней уже ничего не напоминало, разве что родственники время от времени оставляли бы на обочине охапки розмарина, символа вечной памяти и скорби.

Поля медленно подошла к обрыву и опустилась перед ним на колени. Кто-то из духов не удержался, и ласковый Данин голос позвал Полю. Она качнулась в смертельной невесомости, из ее губ вырвался предупреждающий волчий рык, и духи притихли, напуганные.

А Поля посмотрела вниз, туда, где далеко-далеко белели среди выгоревшей травы человеческие кости и черепа. Заприметила узкую крутую тропинку, по которой можно было бы спуститься с дороги. Скорее всего, она справится с таким неприятно опасным спуском, а потом сможет подняться наверх. Но сколько сил это отнимет?

Глубоко задумавшись, Поля вдруг словно со стороны услышала старческий раздраженный голос, которым сама с собой заговорила:

– Какая чушь! Тратить время на покойников! Все мы умрем и будем забыты, не через десять, так через сто лет, через тысячу. Так для чего вся эта суета?

Это было странно и страшно – твои голосовые связки, твой рот, челюсть, принадлежавшие кому-то другому. Поля схватилась за горло, словно надеясь защититься, а духи немедленно рассердились:

– Какая грубость! Какая непочтительность!

– И с чего мне проявлять уважение? – снова заговорила старуха. – При жизни вы не были героями, но норовите стать ими после смерти? Чем вы заслужили хоть какую-то память о себе? Тем, что бездарно погибли от горной лавины? Вот уж велика заслуга.

Духи не стали отвечать, вместо этого распались на многочисленные лица и голоса. Застыв на краю обрыва, Поля видела, как они суматошно перебирали людей, за которыми старуха могла бы последовать, забыв обо всем на свете. Она видела мужские лица, красивые и не очень, детские мордашки, юношеские черты. Она видела капища молодых богов, видела, как плачут новорожденные и как смеются тьерры, как пылают анки и как молчат итры. Видела, как взрослеет этот мир, а сердце старухи становится похожим на решето. Лики тех, кого она когда-то любила и потеряла, пронеслись перед Полей, а она так и стояла на коленях неколебимой скалой и молча взирала на это чудовищное представление.

Духи сходили с ума от множественности личностей, пожинали богатую жатву и сами не замечали того, как распадаются, принимая новые и новые формы. Прошлое старухи было столь неподъемным, таким бесконечным, что им было не справиться с этой тяжестью. Они так спешили перекинуться в новых и новых людей, что не замечали того, как истончаются сами, как исчезают один за другим.

Поля не знала, сколько времени прошло и сколько голосов она услышала, прежде чем мертвая тишина упала на перевал. И тогда она поднялась и встала посреди безлюдной дороги, впервые замечая дикую красоту этого места, его пустынное величие. Наступившая тишина была монументальной и трагичной.

– Ха! – Теперь в голове Поли голос старухи звучал едва слышно, так она говорила в свои последние годы, когда смерти в ней было больше, чем жизни. Должно быть, ее очень утомило противостояние с духами. – Я преподнесла тебе такой бесценный дар, девочка: соломенное сердце и волчью силу. Все для того, чтобы твоя жизнь была лишена горестей и страха. И как так получилось, что ты пожалела этих никчемных покойников?

– Почему ты все еще здесь? – задала встречный вопрос Поля, чувствуя себя измотанной и злой, – кому понравится, когда твоим ртом говорят мертвые старухи?

– А меня здесь нет, – в тихом ответе прозвучало ехидство, – надеюсь, что и нигде нет. Не хочу никаких посмертных приключений, с меня хватит. Тебе достались лишь призрачные обрывки моей памяти и моя защита. Веселая распутная тьерра, с поля которой я собрала колосья пшеницы, была мне другом, почти сестрой. А твои колыбельные стали утешением в моем растянувшемся умирании. Разве я не должна была подарить тебе хоть что-то взамен?

Соломенное сердце и волчью силу. Хм… Возможно, Поле хватило бы сапог-скороходов или щуки, исполнявшей все желания, как в сказках Егорки.

Еще немного полюбовавшись очертаниями гор и ясным небом, она вспомнила про связанного усыпленного наместника и поспешила вернуться в машину.

К счастью, остаток пути прошел без приключений.

* * *

Лагерь бездомных бунтарей бурлил. Птиц приплясывал вокруг костра, время от времени вскидывая руки к небу и залихватски покрикивая.

– Чего это они? – удивился Потапыч.

Всю обратную дорогу он приставал с вопросами: а все вассы голые? А как выглядят другие духи? А что сделать, чтобы тебе явилась тьерра для блуда, тьфу, то есть ритуала плодородия? А можно ли утопить анка или закопать вьера?

– Независимость! – провозгласил Птиц. – Наши старейшины объявили независимость от князя.

– Что? – встревожился Даня, осознав, насколько не вовремя Верхогорье взбрыкнуло. Именно в тот момент, когда Поле предстояло покинуть его границы. – Как?

– Ручные мунны старейшин разносят повсюду весть: наместника выдворили вон. Гиблый перевал закрывается. Больше никакой несправедливой торговли, пусть князь проглотит свои жалкие подачки.

Даня молчал, оглушенный: «наместника выдворили вон» означало только одно – его вручили Поле и отправили ее с таким опасным грузом через перевал. Он мог обезуметь, вырвать руль из рук или вцепиться ей в горло, да мало ли что могло случиться! А если и добралась благополучно до Плоскогорья, то что дальше?

Растеряв привычный задор, Даня тихо сел у костра, бездумно глядя на празднующих бродяг. Да что ж такое! Только встретишь человека, с которым приятно гонять дорожную пыль, как он – фьють! – и оказывается по ту сторону гор.

Поля была случайным попутчиком, одним из многих, кого Даня встречал, слоняясь там и сям. Стоило ли так по-детски расстраиваться из-за того, что они больше не увидятся? И почему Даня до сих пор не позаботился о приручении какого-нибудь мунна? Если получилось у старейшин, то и у него вышло бы. Тогда он мог бы отправить летучего духа к Поле просто для того, чтобы убедиться: она уцелела на перевале. Сейчас же, когда поток товаров, а стало быть, и новостей из Плоскогорья иссякнет, узнает ли он хоть что-нибудь о ее дальнейшей судьбе?

Окончательно приуныв, он ткнул Потапыча в бок.

– Пойдешь со мной завтра к Холодному каньону? Я тебе дряхлого итра покажу.

– Мне бы голую вассу, – застенчиво пожелал Потапыч, который, кажется, достаточно наскучался на этой полянке и теперь был не прочь поглазеть на мир.

– Будет тебе васса, – посулил Даня и, повздыхав, поплелся ставить себе палатку для ночлега.

Порой ему казалось, что жизнь к нему слишком несправедлива.

* * *

Старого наместника Поля передала заботам княжеского подручного Александра Михайловича Постельного, а сама отправилась с докладом.

Город из черного камня и янтаря казался непривычно многолюдным, ярко освещенным. Повсюду сновали автомобили, жизнь здесь текла сытая и богатая. Какой нормальный человек променял бы все это на скудный скалистый край?

Князь выслушал рассказ Поли сдержанно, правда, время от времени у него подергивался левый глаз. В кабинете обнаружилась и княжна Катя, видимо, ее постепенно приучали вести дела. Вот у кого было великое множество вопросов!

Андрей Алексеевич терпеливо позволял дочери перебивать Полю и безропотно слушал длинные отступления. А как в Загорье справляются без электричества? На чем ездят? Правда ли, что все мужчины там злобные и вспыльчивые, а женщины излишне смуглые и некрасивые?

Поля устала. Ей хотелось найти Егорку и поужинать с ним, слушая беспечную детскую болтовню, а вместо этого она объясняла княжне про гортов, которые умели дарить свет, и про таратайки.

– Немыслимо! – воскликнула Катя, когда Поля добралась до возвращения наместника. – Что они себе вообразили? Что смогут прожить без нашей помощи? Необразованные идиоты!

– Загорье всегда отличалось заносчивостью, – проговорил князь. – Гордость там ставят выше всего. Что ж, посмотрим, насколько их хватит. Раз уж я не могу усмирить их с помощью силы, остается подождать, когда их захлестнут болезни и другие беды. Вот увидишь, через несколько лет ручные мунны старейшин прилетят с мольбами об открытии перевала.

Поля многое могла бы сказать – о том, как тяжело добываются серебро и пушнина, сколько труда вкладывается в ковры и вышивку, как нелегко обжигать глину и мастерить обувь из тонкой кожи и как обидно потом отдавать все это за бесценок. Несправедливость княжеской политики, по сути, не оставила жителям Верхогорья выбора. Могла бы поведать и о том, что смертоносные духи покинули Гиблый перевал и тракт снова открыт для всех желающих, но не спешила делиться этим. Сначала хотелось посоветоваться с Горычем – а ну как княжеские войска ворвутся в беззащитное Верхогорье, подчиняя гордый народ своим законам.

– Что касается тебя, – обратился князь к Поле, – то ты хорошо работала все это время и пока можешь отдохнуть. Если хочешь, продолжи учиться или покатайся по княжеству, посмотри на янтарные рудники и гранитные скалы.

– Я хочу вернуться в Загорье.

– Спятила? – изумилась княжна. – Что ты собираешь делать среди этих дикарей?

– Исключено, – отрезал князь. – Там слишком опасно, кто знает, что с тобой может приключиться. Ты понадобишься мне здесь, рано или поздно старейшины пойдут на попятный.

– Я вернусь, когда они передумают.

– Нет-нет, это слишком ненадежно. И вот еще что: Данила так и не доехал до моего человека в Лунноярске?

– Не-а, – Поля мотнула головой. – Думаю, его не интересует политика, Дане нравится вольная жизнь, и он не намерен следовать чужим указаниям.

– Неблагодарный ребенок, – поморщился князь. – Стоило ему вляпаться в неприятности, и я безропотно избавил его от них, спрятав в Загорье. Почему он не может просто делать то, что следует? – Поля пожала плечами. Для этого у Лесовских была исполнительная Катя. – Ладно, – Андрей Алексеевич скупо улыбнулся, – идите, девочки, отдыхать. И скажите секретарю в приемной, чтобы попросили Александра Михайловича ко мне зайти. Если наместник в состоянии говорить, его бы я тоже послушал.

– Это вряд ли, я использовала столько снотворных пластырей, что он проспит еще сутки. Доброй ночи, Андрей Алексеевич. – Поля с облегчением устремилась к двери.

К ее удивлению, княжна последовала за ней.

Уже стемнело, когда они вышли из горной управы и зашагали по казенному парку с бездуховными силуэтами строго обрезанных кустарников, и желтые отсветы фонарей придавали лицу Кати нездоровый оттенок. У нее были острые скулы, строгая линия рта, напряженные брови и короткие волосы. Она выглядела полной противоположностью Дани – деловитая, замкнутая. Поле стало остро жаль, что младшая сестра так и не познакомилась со старшим братом. Если бы она знала его, выросла бы куда более беззаботным человеком.

– Ты действительно хочешь вернуться туда? – спросила княжна.

– Да, хочу, – коротко ответила Поля.

– Посмеешь ослушаться отца?

– Если получится.

Сейчас у нее было мало желаний, но стоит признать, что прежде их не было вовсе. Поля мало знала о мире и мало знала себя саму, а теперь у нее появилось пугающе длинное прошлое. Дух плодородия, соломенная кукла, девочка, девушка… Избушка, старуха, лес. Колыбель и могила, всё сначала и всё с конца. Раньше она, кажется, уже умирала, а теперь снова училась жить.

Княжна Катя остановилась возле одной из скамеек, но садиться не стала. Просто застыла, глядя на пятно света под ногами.

– Почему? – уточнила непонимающе и требовательно.

– Мне кажется, я принадлежу Загорью, там мне легко и весело, а здесь только стены.

– По крайней мере, здесь ты дома. А там что?

Если Поля сможет вернуться за перевал, ее положение изменится. Она перестанет быть полезным водителем, гоняющим фуры с товарами, человеком, перед которым легко открываются все двери. Но такой расклад нисколько не беспокоил: тому, у кого ничего нет, и терять нечего.

– Не знаю, – пожала плечами, – что-то другое.

– Может, тебя подменили? Может, ты не настоящая Поля, а проказливый дух под ее личиной? Может, послать кого-нибудь за чертополохом и окурить тебя? Человек не может просто так перемениться за несколько коротких недель. Ты всегда была спокойной и послушной, казалось, тебе все равно, что делать. Откуда вдруг взялись авантюрные наклонности? Чем ты занималась в своем неожиданном отпуске?

– Ничем особенным. Мы с Даней просто болтались от одной деревушки к другой.

– С Даней? – Катя беспокойно сцепила руки в замок. – Отец считает его безответственным и бестолковым, а что ты скажешь о моем брате?

– Князь прав. Кажется, он ничего в этом мире не воспринимает всерьез, даже собственное проклятие его не огорчает.

– Я слышала, что он получил его из-за какой-то женщины, жены горнодобытчика, кажется. Поля, ты не должна влюбляться в такого прохвоста.

– Если бы я могла в него влюбиться, – вздохнула она, – или хоть в кого-то другого. Мне бы хотелось попробовать, правда. Но, кажется, мое сердце такое же безмятежное, как у духов.

– Это хорошо, – успокоилась княжна, – в конце концов, он брат тебе.

– Неправда. Попав в обменную семью, он потерял право называть князя отцом, родителями ему стали чужие люди. По закону Даня – Стужев, а не Лесовский.

– Разве могут человеческие законы перебить кровную связь? Всегда найдутся те, кто будет считать княжича, старшего сына, законным наследником. Как ни крути, ситуация довольно двусмысленная.

– Дане нет дела до таких вещей. Он живет одним днем и не задумывается о будущем.

Княжна рассеянно кивнула, думая о своем. Она была похожа на человека, который никак не может решиться на что-то. Наконец справившись с внутренними противоречиями, Катя понизила голос до шепота и придвинулась ближе.

– Послушай, Поля, я помогу тебе, подпишу разрешение на выезд, моих полномочий хватит для КПП. А отцу скажу, что ты подделала мою подпись. Что с того? Ты приемная, никто не станет наказывать сироту. А ты взамен передай Дане мое письмо. Я выросла, не зная старшего брата, и мне есть что сказать ему. Возможно, он все еще хранит обиду на отца, возможно, ему любопытно, какими выросли мы с Егоркой, а может, он скучает по маме. Мне бы хотелось, чтобы он жил легко, без груза прошлого на плечах.

Поля, удивленная таким решением, смотрела на Катю во все глаза. Люди действительно полны сюрпризов! Разве можно было ожидать от целеустремленной и амбициозной княжеской дочери такой человечности?

– Спасибо, – прошептала в ответ.

* * *

Они вышли на рассвете, путь до Холодного каньона лежал вверх по разбитой горной дороге. Потапыч предлагал украсть лошадей, но Даня напомнил, что за это можно оказаться битым, причем палками. Поэтому они взяли взаймы два стареньких дребезжащих велосипеда и теперь крутили педали, обливаясь потом. Порой подъемы были настолько крутыми, что велосипеды приходилось тащить на себе.

Пыхтя от натуги, Потапыч рассказывал об измене жены:

– И с кем, главное! С бесполезным, ленивым мужичком, моим кумом. Был бы хоть красавец какой или честный трудяга, я бы, может, и простил. А тут такая пакость! Пойдет коров пасти – половину стада потеряет, начнет сено косить – трава пучками торчит, возьмется доски тесать – занозы с палец торчат. Ни к чему не способный неумеха, и домишко у него кособокий, еще дедовский, рубахи в дырах, а борода клочьями растет. Тьфу, одним словом. И такая обида меня обуяла, так запекло в груди, что ни вздохнуть, ни выдохнуть! Разве ж я был плохим мужем? Да мою обувь даже в Лунноярске знали, видел бы ты, какие я сапоги шил! Эх, да что теперь. Поджег я, стало быть, домишко тот, да и был таков.

– Не жалеешь теперь?

– А чего жалеть? Я-то везде пригожусь, мастерство всегда при мне, да только неохота нынче ничего. Так бы сидел всю жизнь на полянке и семечки лузгал. Был я хорошим и работящим, а получил дулю. Вот и скажи мне, какой прок от стараний.

– Мог бы и проклясть кума-то, – подумав о мстительном горнодобытчике, чья жена была так ласкова, пробормотал Даня. – Меня же проклял рогатый муж, вот и мыкаюсь теперь с вассами.

– Проклял – и правильно, – обрадовался Потапыч, – мыкайся теперь хоть с водными девками, хоть с деревяшками лесными. Зачем к чужой жене полез? Не твое – не трогай.

Как будто это не Потапыч спозаранку предлагал лошадей увести!

– А кто меня знает… – Даня вздохнул. – Красивая она была, лукавая. Не умел я перед искушением устоять, глянет на меня женщина призывно – портки сами собой и спадали. Теперь-то после каждого поцелуя морда огнем горит, только вассы могут этот огонь унять. Так что, считай, наказали меня без дураков, как следует.

– Так ты того, без поцелуев любись. Тю, нашел помеху, – подивился Потапыч.

– А вдруг что другое тогда полыхнет?

Потапыч захохотал так громко, что едва слышно заворчали горы.

– И как оно с вассами? Мокро, поди?

– Мокро, – согласился Даня, – прохладно, легко. Духи не знают ни любви, ни ревности, ни ненависти. Не ждут от тебя верности, не спрашивают, куда ты идешь и когда вернешься. Правда, была одна васса, которая предложила мне стать призраком, чтобы разделить ее долголетие.

Потапыч оторопел.

– Помереть, стало быть? Слышь, а призраки разве не бабкины сказки?

– Может, и сказки. Проверять как-то не хотелось.

Спутник снова громогласно загоготал, а Даня незаметно вздохнул. Как бы ему заполучить Полю обратно?