По Даниным прикидкам, лохматому парнишке с ружьем на плече было чуть больше двадцати, и выглядел он скорее потешно, чем грозно. По крайней мере, инстинкты, которые чаще, чем разум, служили поводырями, никак не реагировали на… как его там? Сокола? Ворона? Птицу какую-то. Происходящее напоминало детскую игру, и Даня был готов с удовольствием в нее поиграть.

– Стало быть, – заговорил Птиц, супя брови, – примерно так выглядел бы птенчик, вздумай он запугать ленивого дворового пса, – ты, парень, останешься у нас. В заложниках, стало быть. А девка твоя съездит пока и привезет нам мно-о-ого бензина. Потом оставит здесь таратайку и заберет тебя. Как вам такой расклад? – И он самодовольно ухмыльнулся, явно гордясь своей затеей.

– Хотите оставить Даню себе? Забирайте, – легко согласилась Поля, ничуть не впечатлившись.

– Никогда не был заложником, – поделился с ней Даня, – должно быть, это увлекательно. Новый опыт, новые байки, опять же. – Тут он вспомнил, что по эту сторону гор приятелями, которым был бы рад рассказать хорошую историю, пока не обзавелся, и немного приуныл.

Пригляделся придирчиво к Птицу – а ну как тот любит послушать про вьеров и анков – и остался доволен. Лохматик производил впечатление человека, способного оценить хорошую небылицу.

– Кстати, когда сюда придет Арра со своими ребятами, передайте ей, пожалуйста, – смиренно попросила Поля, – что с торговлей придется повременить, пока я не разберусь с вашим бензином.

– Арра? – забеспокоился Птиц. – Арра из Сытоглотки?

– Она самая.

– И с чего бы охотникам лезть в наши болота?

– Так из-за Дани же, Сытоглотка перед ним в долгу – он только что остановил страшный лесной пожар. И как только вездесущие мунны донесут до них весть о том, что их спасителя взяли в заложники… Даже не знаю, что сделают эти суровые, вооруженные до зубов люди. А ты как думаешь? – И она с наивным видом посмотрела на Птица.

– Я слышал про пожар, – пробормотал он, супясь еще пуще, но теперь с искренней растерянностью, а не показной устрашимостью. – Но как этот задохлик смог встать на пути анков?

– Разговаривающий с духами, – пояснила Поля. – Кому хочешь зубы заговорит.

Даня откинулся на ствол дерева, служивший спинкой кособокой скамейке, позволяя Поле заговаривать зубы самой. Девчонка перенимала у него некоторые привычки и навыки на лету, отзывчиво впитывая все новое. Наверное, потому, что ее память была пустой и в голове оставалось слишком много свободного места.

Порой он ощущал, что судьба предоставила ему шанс стать Полиным проводником: он вывел ее из леса, а теперь знакомил с миром вокруг. Но иногда он казался себе сущим ребенком рядом с ней – было в этой девочке какое-то непоколебимое спокойствие, словно происходящее не имело особого значения. Как будто она повидала столь многое, что всякие мелкие события не могли ее впечатлить.

А Даня хотел впечатлить. Очень. Только не понимал как. Привычные способы – болтовня, улыбки – не больно-то действовали, а поцелуй и вовсе лишил его сознания. По какой-то причине проклятие именно на Поле выкинуло новый трюк, и с этим еще предстояло разбираться. Лучше всего на практике.

– Ладно, – снова заговорил Птиц после долгого раздумья, от которого его энергичное лицо приняло какое-то сложносочиненное выражение. – Не надо нам Арры и охотников Сытоглотки. А сможешь ли ты, разговаривающий с духами, помочь мне завести горта в шалаше?

Даня от неожиданности прыснул, потом призадумался и, посерьезнев, сказал:

– Горты не живут где попало. Они страсть как не любят перемены, намертво прикипают душой к дому и его обитателям. А шалаш – это и вовсе не дом.

– Ну, будет горт – появится дом, – возразил Птиц.

– Обычно наоборот, сначала дом, потом горт. Но… – Даня вскочил, чуть не уронив тряпицу с бедер. Силы мгновенно вернулись: то ли после хорошей бани, то ли от столь необычной задачи. – Штаны! – завопил он. – Верните мне мои штаны!

– Так в парилке, поди, – хмыкнул Птиц.

Даня припустил в землянку, пока еще не успел окончательно разрушить Полино мнение о себе голым, простите, задом.

В тесной темной духоте пахло дубовыми листьями, прелым мхом, влажной землей. Даня одевался торопливо, путаясь в рукавах и штанинах, и выскочил обратно, даже не завязав шнурки и приминая задники кроссовок.

– Так! – воскликнул он. – Мне нужно бревно от старого дома, зола из домашней печи и, наверное, медовуха.

Первые два требования нужны были для ритуала, а третье… ну просто пить очень хотелось. Мужик, который отходил его веником, помнится, что-то говорил о чае, но, кажется, для себя. Умаялся, поди, от лечебных процедур.

– Хм, – Птиц озадаченно перекинул ружье на другое плечо, – так это… золу-то еще можно своровать, а бревно из чужого дома незаметно не выдернешь. А дрын из забора не подойдет?

– Дайте ему медовухи, – велела Поля, – остальное сами раздобудем.

– Да? – Дане не очень-то улыбалось бродить по деревням, выпрашивая всякое-разное, но раз уж Полю повсюду встречали хлебом-солью, может, и ничего, обойдется.

– Медовухи нет, есть синюха.

– А?..

– Цветочки такие голубенькие, меленькие, – пояснил Птиц, – другого, почитай, тут и не растет ничего. А синюха хороша, особенно от кашля и резей в животе.

– Что-то мне расхотелось…

– Ну тогда прыгайте в таратайку и погнали за бревном, – распорядился Птиц и озорно подмигнул, увидев Данину гримасу. – Ну не думал же ты, что я вас одних отпущу. Тю! И поминай как звали.

– Горт в шалаше – веская причина вернуться. Такого я еще не видывал, – заметил Даня, однако безропотно взял Полю за руку и направился к машине.

Они подождали, пока Птиц вытурит своих приятелей из внедорожника, что оказалось не так-то легко. Из недовольного бурчания болотных обитателей стало понятно, что план с Даней-заложником был принят единогласно, и теперь мало кто был согласен менять таратайку с бензином на старое бревно и горстку золы. Дело едва не завершилось мордобоем, однако Птиц все же смог вразумить своих сотоварищей, угрожая им страшными охотниками Сытоглотки.

Наконец удалось сесть в машину, и Поля завела мотор.

– Где здесь ближайшее селение? – спросила, осторожно разворачиваясь.

– Так хоть туда езжай, хоть сюда, – отмахнулся Птиц, – всюду люди копошатся.

Даня недовольно посмотрел на заросли, через которые им предстояло пробираться. Не могли нешто нормальную дорогу проложить, раз уж решили заложников хватать?

– И все же я так и не понял, – строго сказал он, разворачиваясь к Птицу, чтобы не видеть царапающие ценную таратайку ветки, – что именно вы делаете в этой глуши. Вас что, из дома всех выперли?

– Вот и я первым делом спросила, – поддакнула Поля, сосредоточенная на фигурном вождении.

– А и выперли, – разухаристо ответил Птиц. – А и за дело! Тебе-то что?

– За какое такое дело?

– Так вороват я сызмальства, – безо всякого смущения сообщил тот. – У одной соседки кадушку упер, у другой козу увел, а спроси меня зачем – так и сам не скажу. Ну деревня и выставила меня за околицу. И пошел я, стало быть, печальный, голодный и одинокий, глянь – Потапыч бредет. Его жена к куму ушла, вот он и подпалил им избу, от обиды, стало быть. Гришаня со старостой подрался, Петёру собственная бабка прокляла, тьфу. Вот мы и решили свое поселение организовать, чтобы самим над собой главными быть. А свержение князя – наша официальная идеология, ибо как без нее-то, анархия выйдет!

– А почему на болотах?

– Потому как где их нет – там уже живет кто-то другой. Да и болот этих… одно название, негусто, в общем. А все почему? Потому что наши – не просто болота, а гнездышко вьера и вассы.

– Чье-чье гнездышко? – не поверил Даня. – Что за ересь!

– Ничего и не ересь! Спроси любого жителя деревень, что ниже, что выше. Тебе всяк расскажет, что болота эти непростые!

– Вьеры не живут с вассами, – раздраженно буркнул Даня, – это противоречит их природе.

– Ну кто их знает, может, они дружат, а может, еще чего, – рассмеялся Птиц, – но мы их не трогаем, и они нас тоже.

– Да бред же! – не унимался Даня, которого всегда злили неправдоподобные слухи – неужели нельзя придумать что-то более правдивое?

Впрочем, фантазия у муннов была всем на зависть, тут ушедшие боги как следует расстарались.

* * *

Деревушка, которая первой показалась по дороге, была маленькой и очень пестрой. К разочарованию Птица, который был намерен ворваться туда на таратайке и произвести фурор, Поля оставила автомобиль куда выше, и они еще около получаса шли пешком. Ружье лохматику пришлось оставить в багажнике, и он плелся весь из себя такой разнесчастный, что даже невозмутимую Полю это развеселило.

Их встретила стая тощих индюков, которых пасла ленивая сонная дворняга, вся покрытая репьями; где-то надсадно скрипел колодец-журавль. Скрюченная бабка грелась в розоватых лучах заходящего солнца, подслеповато щурясь на незнакомцев.

Даня целеустремленно шел мимо расписных заборов – кажется, в деревне обитал художник-самоучка, у которого кособокие солнца целовались с подсолнухами, а птицы и пчелы выглядели равными по размерам. Хозяйство, которое им было нужно, встретилось сразу за резким поворотом, украшенным глубокой лужей.

– Вот, – довольно сказал Даня, – и из стены ничего выдирать не нужно.

За широкими воротами нараспашку были видны двор и старая развалюшка, которую уже начали разбирать. За ней горделиво высился новый дом.

У развалюшки стояла на коленях женщина лет под пятьдесят, красивая мягкой округлой красотой, и что-то ворковала над разобранными стенами. На покрытой вышитой скатертью скамейке красовались пышный хлеб, кувшин молока и миска с крупной желтой картошкой, посыпанной зеленью.

Даня сглотнул набежавшую слюну, вдруг поняв, что успел как следует проголодаться.

– Что, не хочет ваш горт перебираться в новый дом? – спросил участливо.

Женщина вскинула на него печальные уставшие глаза.

– Ни в какую, – произнесла расстроенно. – Уж я и уговариваю, и задабриваю, и подманиваю… А что толку от хором, если в них нет горта? Вчера о половик запнулась, чуть шею себе не свернула, сегодня об ухват обожглась.

Даня опустился рядом на истоптанные одуванчики, положил руку на почерневшее от старости дерево, прислушался. От развалюхи не веяло тем особым теплом, которое всегда исходило от гортов. Неужели совсем ушел, а то и того хуже? Духи жили долго, но бессмертными все же не были.

– А давно с вами этот горт?

Женщина задумалась.

– Давно, еще при прабабке моей жил. Уж так любил ее, что ходил повсюду следом, как щеночек.

– Ого!

Горты редко показывались людям – их можно было увидеть в отражении тарелок, в переливах капель на окнах, в солнечных зайчиках на стенах. Крохотные бородатые существа жили за печкой или на подлавке, умели оставаться незаметными, и порой только мягкий топоток крошечных ножек намекал, что по комнате прошел хранитель дома.

И теперь Дане хотелось молча уйти от этой женщины и не становиться тем самым гонцом, который приносит дурные вести.

– Я Данила, – сказал дружелюбно, – разговаривающий с духами. И кажется, – он постучал по развалюшке, – тут уже никого нет.

– Как нет? – охнула женщина. – Да куда же он подевался? Не мог же убежать к соседям!

– Не мог.

Тут ее серые глаза округлились и наполнились слезами.

– Стало быть… Вы уверены?

– Наверное, он был очень привязан к дому, а когда понял, что его вот-вот снесут, решил уйти вместе с ним.

Женщина заплакала в голос, как по человеческому покойнику.

Даня поднялся и отошел, чтобы не мешать чужому горю.

Поля показала глазами на оттопыривающийся карман драных портков Птица – неужели и здесь что-то спер, паршивец?

– А ведь я говорила, – причитала хозяйка, – так нет ведь! Приспичило им новую домину строить! Нешто в старой не дожила бы я свой век…

Из-за сарая, как по команде, появились три рослых молодца, неуловимо похожих друг на друга, и уставились на пришлых со злобным подозрением.

– Обижают, что ли, мам? – коротко спросил один из них, и Даня поспешно отступил, оценив его кулаки.

А еще перепачканные краской пальцы – вот и нашелся плодовитый художник.

Хозяйка проворно вскочила и плеснула детину полотенцем.

– Понастроили! – крикнула она. – Поналомали!

– Что мы сделали-то? – растерялся сынуля.

– Верни, что взял, – шепотом велел Даня Птицу.

Тот замотал головой, накрыв карман ладонью.

– Не могу, – ответил тоже шепотом, – мое! Сам нашел!

– Это подкова, – тихо сказала Поля, – на верстаке лежала. Авось не хватятся.

– Свалился дурень на наши головы, – опечалился Даня, но ссору затевать пока не стал – не до того.

Мать и трое сыновей меж тем уже обнимались.

– Что же теперь делать? – Хозяйка растерянно оглянулась на гостей.

– Что-что, – развел Даня руками, – нового горта заводить. Пока он маленький, вы с ним, конечно, набегаетесь – и теплого молока с медом надо, и каши, и пирогов, а уж как конфеты они по первости уважают! И разговаривать в доме все время нужно ласково, не кричать лишнего, не ругаться. Но ничего, лет через десять горт войдет в силу, сторицей отплатит вам за старания.

– Нового горта? – Хозяйка снова заплакала. – А как нашего-то проводить, почтить напоследок?

Даня невольно порадовался – какие славные люди попались, понимающие.

– Сейчас все сделаем, – пообещал.

Тут один из сыновей выступил вперед, подошел к верстаку, прищурился, нахмурился.

– И где дедушкина латунная подкова, которую я чистить собирался? – спросил мрачно.

Ох!