Даня чувствовал себя разбитым и усталым. Короткий отдых в машине после беспокойной ночи не принес облегчения, на фоне недосыпа лицо и губы болели сильнее обычного. Переговоры с анками измотали эмоционально, а колоть Полю ножом оказалось ужасно неприятно.

Надо ее поцеловать, вот что. Такая необычная девочка, чью суть даже духи не в силах понять, могла или не пробудить проклятие, или убить Даню на месте. Очень интересно, что случится. Но пока безобразные волдыри не зажили, лезть к девушке с поцелуями было как-то бессердечно, и Даня решил заняться этим после того, как раны затянутся.

Сытоглотка гудела – и его голова плыла и гудела тоже. Вот бы добраться до кровати и продрыхнуть сутки без перерыва на еду.

Арра хотела отдать им свой дом – гостям, остановившим анков, охотники предлагали лучшее. Но Даня с Полей решили, что прекрасно переночуют в опустевшей хижине Федоровского, потому что оба были готовы упасть где угодно.

Наконец им удалось покинуть застолье, по очереди смыть с себя пыль и гарь в летнем душе, что, впрочем, не сильно помогло – пепел еще кружил в воздухе. Едва двигаясь, они в четыре руки застелили чистое белье из деревянного сундука и вытянулись рядом на постели.

– Осталось четыре дня, – пробормотала Поля, поворачиваясь к нему спиной, – а потом мне пора будет отправляться в обратный путь.

Дане как будто кулаком в челюсть зарядили. Нет, он, конечно, помнил, что время у девушки ограничено, знал, что она вот-вот уедет, но вдруг понял, как скучно ему будет без нее. Даня годами болтался по княжеству в одиночестве, не испытывая из-за этого ни малейшей печали, но теперь вдруг утратил вольный дух. Ему нравилось Полино спокойствие, ее тайны завораживали. Она вела себя чуть отстраненно, порой выглядела равнодушной до бесчувственности, но Даня чувствовал какую-то общность с нею. Не скованная никакими привязанностями, Поля еще не познала страха, горя, страсти или нежности. Даня никогда не видел человека, который бы настолько напоминал ему белый лист, и очень хотелось написать что-то хорошее, такое, что согревало бы Полю и поддерживало еще много-много лет.

Ошеломленный вихрем мыслей и чувств, которые взметнуло в нем известие об отъезде, спросил:

– А внизу, возле КПП, есть какое-нибудь селение?

– Деревня Заградыня, довольно крупная и зажиточная.

– Значит, там я тебя и подожду, – решил Даня и вдруг обеспокоился: – Ты же вернешься?

– Куда я денусь.

– Ну вот, закончим дела в Сытоглотке и рванем в Заградыню. А при удобном случае мне бы хотелось побывать в Златополье.

– А мне – в Размене, – задумчиво отозвалась Поля.

– Что это?

– Серебряные рудники.

Рудников Даня насмотрелся вдосталь, правда, по большей части гранитных и янтарных. Но раз уж хочется, то ладно. Размена так Размена, какая разница, куда ехать.

– А представляешь, – протянул, скрещивая руки под затылком и уставившись в темноту, – приезжаем мы в Златополье, а в Полюшке как проснется дух поля…

Она так резко развернулась, что едва не заехала ему локтем в глаз.

– Даже думать об этом не хочу! – зашипела сердитой кошкой, ладно хоть не зарычала грозной волчицей. – Я не могла быть тьеррой! Бегать голой за мужиками по полям – это же уму непостижимо!

– В плодородии нет ничего плохого, – деликатно заметил Даня, позабавленный ее вспышкой. – Это гимн жизни…

– Ох, замолчи немедленно!

Она едва не закрыла ему рот рукой, но вовремя вспомнила про волдыри, и ладонь замерла в сантиметре от Даниных губ. Пахло хвойным мылом.

– Ну перестань, – улыбаться было больно, а не улыбаться – невозможно, – у духов нет понятия целомудренности или стыдливости.

– Без разницы, – Поля чуть отодвинулась, но все равно лежала совсем близко, – мне бы не хотелось такого прошлого.

– А это имеет значение – откуда и как ты появилась? Сейчас ты обычная человеческая девочка.

– Мне почему-то важно, – призналась она. – Ты перекати-поле, человек, у которого силой вырвали его корни, но ты хотя бы знаешь о том, какими они были.

– Одна морока от этих знаний, – буркнул Даня.

Поля промолчала и вскоре тихо засопела. Он тронул ее волосы, осторожно, чтобы не разбудить.

Да, обязательно надо будет ее поцеловать.

* * *

Разбудил он Полю перед самым рассветом. Сонные, они прошли по тихой темной Сытоглотке, кутаясь в теплые кофты, вышли на дорогу, и там Даня заставил ее разуться и встать босыми ногами на пыльную землю.

– Прекрасно, как раз вовремя. – Первые неохотные солнечные лучи начали подсвечивать унылое небо. Ветер шевелил Полины волосы, и Даня распустил их, освободив от ленточек. – Летите, мунны, прочь, – проговорил резко, настойчиво. Злокозненные духи сплетен подчинялись только силе и игнорировали мягкие уговоры. – Вас ждут сотни дорог и тысячи людей, а здесь вам делать нечего. Прочь, – повторил властно, и ветер, распоясавшись, едва не сбил их обоих с ног, показалось, что захлопали десятки крыльев.

Поля вдруг резко выдохнула и прильнула к Дане.

– Как хорошо, – прошептала, – как стало свободно, спокойно!

– На самом деле это грустно. – Он крепко обнял ее. – Сколько всякой пакости люди на себе таскают и даже не замечают этого!

Рассвет набирал цвета, становилось все светлее, розовее, нежнее. Лишь пения птиц не слышно, не жужжали насекомые – все, кто мог, покинули место пожара.

– Ну что, пойдем дальше спать?

– Не-а, – отказалась Поля, – я уже проснулась. Мы пойдем петь твоей возлюбленной вассе. Настроение как раз для песен, я будто сбросила камень с плеч.

– Ты хоть обуйся.

– Вот еще!

Поля высвободилась из его рук, подхватила ботинки и пошла, беззаботно размахивая ими, по направлению к реке. Мелкие камешки заставляли ее время от времени ойкать, но все равно она выглядела довольной.

Пожав плечами, Даня поспешил следом. Он с большим удовольствием поспал бы еще, но обещания надо держать, иначе новых проклятий не избежать.

У реки воздух был чище, свежее. Густо-синяя, круто изогнутая излучина пряталась за камышами. Поля выбрала свободный от них пятачок и без колебаний сбросила кофту и штаны, оставшись в длинной майке и трусиках. Вошла в воду, медленно преодолела прибрежную тину и, наконец, поплыла.

Даня потрогал рукой воду – не такая ледяная, как в горах, но все равно по-утреннему прохладная, бодрящая. Решив дать Поле спокойно искупаться, прежде чем призывать васс, он уселся на траве, следя за светлой головой. В реке отражались облака, и казалось, что Поля плыла по небу.

Накрыло ощущением счастья: тихое пасмурное утро, слабые отблески рассвета в воде, плавающая девушка, брошенные на берегу вещи… Целая жизнь впереди, полная интересных событий.

Подняв целый каскад брызг, Поля перевернулась на спину и вдруг запела прямо в хмурое послепожарное небо. Это определенно не было колыбельной – слишком весело, слишком задорно, будто весенняя капель заплясала по реке. Язык был незнакомым, ни на что не похожим, звонким, переливчатым.

Даня было заслушался, потом спохватился – он же еще не призвал васс! Они могли таиться в любой воде, но не в каждой, никогда заранее не угадаешь. Впрочем, прозрачные тени уже скользили по реке, а потом на поверхности одна за другой стали появляться головы – песня приманила любопытных и непоседливых духов. Они водили хороводы вокруг Поли, не слишком приближаясь, но их становилось все больше. В проточной воде вассы могли двигаться быстро и теперь стремились сюда отовсюду.

На берег к Дане вышла Чуда, на ходу теряя прозрачность, становясь все плотнее, все больше похожей на обычную женщину, только обнаженную и мокрую. Вассы могли провести на суше довольно много времени, около недели, но вода не переставала течь по их волосам, лицу и телу.

– Это и есть твое подношение? – спросила, опускаясь на траву рядом.

Под ней тут же образовалась лужица.

– Хорошее ведь, – мягко сказал Даня.

– Хорошее, – согласилась Чуда, – но что это за язык?

– Ты не знаешь? – удивился он.

– Я была там и сям, на юге и севере, но никогда не слышала ничего похожего.

Песня все не заканчивалась, возможно, Поля просто пела ее по кругу.

– Ты отказался от моего дара, – в голосе Чуды не было упрека, лишь печаль, и то светлая, легкая, как туман, – я ведь предлагала тебе вечность рядом со мной.

– Да. Я настолько глуп, что выбрал свою коротенькую жизнь вместо долгой призрачной.

– Возможно, сейчас я могу догадаться почему, – произнесла Чуда. – Есть в этой песне что-то, от чего даже духам хочется попробовать, какова эта ваша коротенькая жизнь. Она очень человеческая, слышишь? Это нас очаровывает.

Она улыбнулась, провела ладонью по лицу, и Даня ощутил, как губы перестает саднить. Вассы обладали некоторыми способностями к целительству, когда были благожелательно настроены.

Самые переменчивые из духов, очаровательные, капризные, они не знали мук ревности и не грустили, прощаясь. Следуя за своими прихотливыми желаниями, они готовы были бурной волной снести любые препятствия, но умели становиться нежными и щедрыми. Будь Чуда в ином настроении, Даню могло бы сильно потрепать ураганом ее гнева, но она была лиричной, меланхоличной. И, кажется, готова уйти с миром.

– Когда-нибудь я найду тебя, – пообещала Чуда, – если станет скучно или мне что-то от тебя понадобится. Надеюсь, твое проклятие не сотрет тебя к этому времени.

– Ты видишь его? Чувствуешь?

– Сильное, на граните поставленное, вода с таким не справится, и огонь тоже. Ищи совета у итров.

Ну да. Духи гор, молчаливые и хмурые, не больно-то расположены помогать кому-либо.

Песня прервалась, и наступила такая громкая тишина, что у Дани уши заложило. Казалось, исчезло что-то невероятно важное, нужное, прекрасное.

А потом вассы начали рукоплескать.

Даня торопливо отвернулся, чтобы не смотреть, как Поля покидает реку.

Теперь, когда Чуда залечила его губы, мысли о поцелуях становились навязчивее.

– На каком языке ты пела? – спросил он.

– Не знаю, – Поля пожала плечами, – хозяйка избушки называла это утренней песней. Когда-то мир был таким молодым, говорила она, что можно было знать каждого человека по имени.

Даня только хмыкнул.

* * *

Когда после плотного завтрака шли к вьерам, он спросил об этом батюшку:

– А кто появился раньше: люди или боги?

– Конечно люди, – пробурчал Ленька, маясь похмельем. – Как могли появиться боги сами по себе, на пустом месте? Сначала мир вылупился из яйца, потом появились первые мужчина и женщина да как начали плодиться и размножаться! А потом все кругом стало слишком непонятным, и людям понадобилась вера, и намолили они себе богов. Ну а боги, создав духов, покинули нас, сиротинушек.

Молчаливая Поля в их беседу не вмешивалась. Она шла, мрачно озираясь по сторонам, – на обугленные деревья было страшно смотреть. Пластырей с рунами чистого дыхания не осталось, и легкие как будто забивались пеплом.

– Всю жизнь брожу по этим лесам, – сказала Арра, – но никогда не видела вьеров.

– Они не больно-то любят показываться людям. Вон, например, смотри. – Даня указал на старый, давно рассохшийся дуб с загрубевшей и заветрившейся корой. – Вьеры с возрастом теряют подвижность, сливаются с каким-нибудь деревом и так, в покое и молчании, коротают свой оставшийся век. Этого духа мы не докричимся, хоть глотку сорви. Нам нужен кто-то помоложе.

Арра почтительно уставилась на дуб и на всякий случай вежливо приветствовала его. А Даня вдруг прыгнул вперед и ловко ухватил неподвижную на первый взгляд растопыренную ветку, притаившуюся у мощных корней дикой малины.

– Отпусти, неприятный, – заверещала та, дрыгаясь туда-сюда, – а то сейчас как дам тебе промеж глаз!

Подростки везде одинаковы, сплошь вопли и угрозы.

– Мы пришли с миром, мы пришли помочь. – Даня опустил ветку на пенек.

– Помочь они пришли! – заголосила та, едва не плача. – Где вы были, когда мы тут уворачивались от анков! Да мой дед едва не сгорел из-за вас, непутевых!

– Анки не тронули бы вьеров, обошли бы твоего деда стороной. Они уничтожали только те деревья, в которых никого не было.

– А-а-а! А страху мы натерпелись! Все из-за вас, людишек! Пошто было запирать анков в нашем лесу? Гадость, гадость, пошли прочь!

– А взрослые дома есть? – со вздохом спросил Даня.

От малинника отделилось покрытое листвой существо, невысокое, метра полтора ростом, на молодой березовой коре сердито блестели зеленые глаза, ниже кривился рот. Носа у вьеров не было, они дышали иначе, почками и листьями.

– Оставьте ребенка в покое, – велел лесной дух.

Арра шагнула вперед, заговорила торжественно и сурово:

– Охотники Сытоглотки просят прощения у лесного народа за беды, которые мы на вас навлекли. И мы готовы приложить все силы, чтобы восстановить лес. Убрать пострадавшие деревья, посадить новые.

– С топорами припрутся! – завопила ветка со своего пенечка. – У-у-у!

Вьер-береза помолчал, чуть шевеля листвой. Думал.

– Кого вы собираетесь тут сажать? – спросил резко. – Выдернуть где-то молодое дерево и силой перетащить сюда? А о корнях вы подумали? Нет, мы сами поговорим с другими вьерами. Спросим, кто готов перебраться сюда и стать нам семьей. Уберите завалы, подготовьте землю и поливайте деревья, которые будут шагать по вашим дорогам. Им и так тяжело будет преодолеть путь.

– Я передам это людям, – сказала Арра.

– Только пакостить и горазды, – возмутился ветка-вьер. – В прежние времена, дед сказывал, мы были повсюду! А вы нас – на дома, а вы нас – в печь!

Прежде чем срубить любое дерево, человек должен был убедиться, что оно необитаемо. Поклониться трижды, спросить и, лишь не дождавшись ответа, приступать к делу. Но люди часто забывали об этом и порой огребали за свое небрежение – вьеры умели давать сдачи, могли постоять за себя. Однако если вьер был слишком стар для драки, то погибал под ударами топора молча, призывая гнев сородичей. И тогда у деревни наступали тяжелые времена: лес мстил страшно и неумолимо.

– Боги завещали нам жить в мире друг с другом, – батюшка Леонид, вспомнив о своих обязанностях, не преминул вставить никому не нужное наставление.

– Охотники Сытоглотки всегда относились к нам уважительно, – проговорил вьер-береза, – и мы помним это. А гнилые побеги везде растут…

Арра кивнула.

Гнилой побег Федоровский ушел, оставив за собой несчастья и пепелище. И Даня ему не завидовал, потому что разозлить Сытоглотку значило разозлить все Верхогорье.

Арра так долго благодарила Даню за помощь с вьерами и анками, что он весь изъерзался от нетерпения. Но поскольку ее благодарность сопровождалась более чем щедрым вознаграждением, приходилось безропотно слушать.

Даню уже звали новые дороги, ему хотелось быстрее прыгнуть во внедорожник и отправиться навстречу неизвестности, а Поля немного дичилась огромных бородатых охотников, ей было скучно слушать богословские рассуждения Леньки, и, в общем, больше их здесь ничего не держало. Поэтому, после обеда попрощавшись с Аррой, Ленькой и остальными, они отправились в сторону Заградыни, решив по дороге заехать куда глаза глядят, – в запасе оставалась пара свободных суток.

Внизу, у подножья гор, где земля была плодороднее, а реки полнее, селений становилось все больше. Детишки, а иногда и взрослые, высыпали на улицу, чтобы поглазеть на урчащий автомобиль. Даня всем махал руками, а Поля и не думала останавливаться, пока они не достигли развилки с огромным указателем.

«Заградыня», – значилось на деревяшке, которая указывала влево. «Таинственные блуждающие болота», – гласила дощечка, глядевшая направо.

Даня посмотрел на Полю. Поля посмотрела на Даню.

Приглушив двигатель, она молча предлагала выбор. Спокойно и вроде равнодушно, но в глубине голубых глаз, в чуть подрагивающих уголках губ пряталось лукавство. Остановка перед таким странным указателем выразительнее всяких слов говорила о том, что Поля прекрасно понимала, какую дорогу выберет Даня. И о том, что она заранее с ним согласна.

Это было так удивительно и прекрасно, что его повело вперед, он и сам не понял, как преодолел расстояние между ними и губами коснулся губ Поли. Очень легко, почти дружески, но ее глаза изумленно распахнулись, а Даню скрутила такая невыносимая обжигающая боль, что он сразу поверил: вот и сама смерть явилась за ним.