Мысленно Поля снова и снова прокручивала произошедшее в Костяном ущелье, приукрашивая историю и меняя ее – так, чтобы Егорке было интересно. Запертый в строгом унынии княжеского дома, непоседливый мальчишка неистово мечтал о приключениях. Если бы его отец узнал, что Поля разжигает эту неподобающую страсть, ей бы изрядно влетело. Но они с Егоркой умели беречь свои секреты.

Поля была создана, чтобы петь колыбельные, но, став человеком, научилась и сказки рассказывать. Была способна самое заурядное происшествие превратить в нечто захватывающее, но это предназначалось только для Егорки – единственного человека в мире, с кем она не чувствовала себя неловко. Долгое время у Поли не получалось нормально говорить, она то и дело сбивалась на пение, что сделало ее замкнутой и неразговорчивой. Молчание прилипло надежным плащом, окутывало и защищало от чужого недовольства. Нет, в приемной семье никто над ней не насмехался, но на лице княжны Кати проступало такое раздраженное нетерпение, что рот захлопывался сам собой.

И только Егорка, обычно непоседливый и неусидчивый, принимал ее странности как что-то обыденное, повседневное, привычное, и она старалась порадовать его как могла: привозила необычные подарки, придумывала интересные истории. Знакомство с Даней, надо заметить, изрядно облегчало эту задачу.

– И тогда этот седой старик вдруг как закричит… – разглагольствовал меж тем ее спутник, вальяжно развалившись в пассажирском кресле внедорожника. – Ой-ой, стой! Поля, Поленька, тормози! – От неожиданности она не сразу поняла, что это уже не одна из баек, а команда для нее, но потом плавно остановила машину. – Пойдем, – широко улыбаясь, предложил Даня.

В этот раз Поля решила не оставаться в стороне и последовала за ним к неглубокой прозрачной горной речушке, почти ручью. Редкие деревья почти не давали тени, и раскаленное предвечернее солнце мигом напекло макушку.

Идти пришлось осторожно, по нагромождению мелких и крупных камней. Даня с грациозностью горного козла прыгал с валуна на валун, жизнерадостный и беззаботный, как ребенок на каникулах. Время от времени оглядывался на Полю, сверкая улыбкой. Добравшись до русла, он встал на колени и бестрепетно опустил руки в воду. Поля тут же покрылась мурашками – она прекрасно знала, насколько студены местные реки.

– Милые мои капельки, капельки мои девочки, девочки мои чистые, девочки мои прекрасные, – заворковал Даня, низко склоняясь. – Как же мне увидеть мою Чуду? Чуду-Чудушку ненаглядную…

Полупрозрачная женская фигура взметнулась вверх мелкими брызгами, обвила его шею руками, отчего футболка мигом намокла, но Даня, даже не ойкнув от холода, продолжал улыбаться.

Поля выбрала камень покрупнее и уселась на него, скрестив ноги. Ей-то совсем не хотелось принимать водные процедуры.

– Та, которую ты называешь Чудой, капля от капли моей, вовсе не желает тебя видеть, – нежно прожурчала васса, не размыкая объятий. – Ты не принял ее дар, человек. Обидел на веки вечные.

И как-то теперь станет выкручиваться?

– На веки вечные? – пригорюнился Даня. Выглядело искренне. – Это слишком долго. Может, волшебная Чудушка простит меня уже завтра? Или хотя бы через три дня?

Очаровательный. Трогательный. Самоуверенный.

Мальчишка.

Васса засмеялась, отчего речушка слегка вспенилась, немного забурлила.

– Понадобится хорошее подношение, человек. Что ты можешь преподнести?

– О, вам понравится! – пылко заверил Даня вассу.

– Посмотрим, – мурлыкнула она и отпрянула, уходя обратно в реку.

Даню снова окатило водой, уже с ног до головы, и он вскочил, отряхиваясь как собака. Засмеялся.

– Женщины! – провозгласил с удовольствием.

– Подношение? – скептически переспросила Поля. – Например?

– Разные духи любят разное, – проговорил Даня с видом учителя. – Вассы равнодушны к материальным дарам, они предпочитают все необычное, красивое. – Оглянулся на речушку и шутливо погрозил кому-то пальцем: – Подслушивать нехорошо, лапоньки. Пойдем, Поленька, я расскажу тебе все в машине. Не будем портить вассам сюрприз.

Поля тоже заглянула в прозрачную водную гладь, но ничего необычного не увидела. Пожала плечами и потопала за прыгающим Даней. Он даже не подумал переодеться и как был, в мокрой футболке привычно развалился на сиденье. Ну и ладно, по такой жаре, может, даже приятно.

– Говори уже, – поторопила его Поля, когда отъехали подальше.

– У меня есть тайное оружие, – весело объявил Даня.

– Ты что, носишь в своих рюкзаках все на свете?

– Лучше, Поленька, лучше. У меня есть ты.

– Ты хочешь принести меня в жертву? – удивилась она. – Утопить или что-то подобное? Имей в виду, я буду отчаянно сопротивляться. Ты тощий и не похож на силача, так что у меня неплохие шансы тебя поколотить. Учитывая волю к победе и всякое такое.

Даня захохотал, запрокинув голову.

– Поленька, – всхлипнул он, – девочка моя подозрительная! Сразу видно, что ты росла при князе, что тут скажешь. Человеческие жертвоприношения запрещены с 1741 года, а я законопослушный малый. Нет, есть, конечно, исключения, но это явно не наш случай. Ты, моя ненаглядная, напоешь духам воды свои колыбельные.

– А я соглашусь? – Поля задумалась.

– А ты… нет?

– Тоже хочу подношение, – сказала неожиданно для себя.

Поля никогда не была капризной или жадной, но тут в ней что-то пробудилось. Может, память духа поля, которым она (возможно) прежде была. А может, что-то другое, девичье, ревнивое. Почему это всем дары, а ей дырка от бублика?

Даня фыркнул.

– Договоримся, – легкомысленно заверил он, – я же мастер переговоров. Просто скажи, что тебе нравится. У меня есть янтарный браслет, хочешь? Во-первых, он симпатичный, во-вторых, отгоняет муннов. Мне его подарил мужик из Каменки, я его с итрами на карьере подружил…

– Не браслет, – прервала его Поля и замолчала надолго.

Чем ниже они спускались, тем больше встречалось селений. Как правило, дома находились в отдалении от дороги, но любопытные местные жители все равно выбегали на крылечки, привлеченные гулом мотора.

Даня дружелюбно махал им руками. Если он собирался жить в Высокогорье тихо, не привлекая к себе особого внимания, то явно не с того начал.

Деревьев тоже становилось все больше, горы уступали место земле, и через несколько часов они въедут в полосу тундры, где и пряталась Сытоглотка, приют охотников. Дорога оказалась длиннее, чем Поля ожидала, наверное, придется искать ночлег. В багажнике были и еда, и палатки, но Даня с его неиссякаемой общительностью наверняка захочет остановиться в какой-нибудь деревеньке.

Что же Поле попросить у него?

Она бы охотно позаимствовала жизнелюбие и беззаботность, веселость и эмоциональность, поскольку все еще чувствовала себя неполноценной соломенной куклой. Вроде как по всем признакам человек, но человек, которому ничего особенного не хочется и который ни к чему особо не стремится.

Поля просто водила фуры. Туда-сюда, сюда-туда… Ей нравились дорога и монотонность бытия, она понимала важность своей работы, но порой, совсем редко, этого казалось недостаточно. Словно жизнь проходит в другом месте, там, где Поли нет.

Прежде такие мысли ее почти не беспокоили, так, царапали слегка, но последние дни рядом с Даней что-то изменили. Он был таким бестолковым и энергичным, таким настоящим, что хотелось то ли поставить его в угол, то ли просто наблюдать за ним, как за резвящимся на полянке щенком.

Нет, Поля не хотела быть такой, как Даня, еще чего не хватало, она слишком разумна для подобных нелепостей, но…

Это крохотное, почти незаметное «но».

Собственная ущербность, которую Поля старалась не замечать.

– Ты так глубоко задумалась, – дружелюбно заметил Даня, который для разнообразия некоторое время терпеливо хранил молчание. – Не знаешь, что попросить у харизматичного молодого человека?

– А что еще у тебя есть?

Он насупился, размышляя.

– Хочешь, я на тебе женюсь? – предложил рассеянно.

Поля покачала головой. Что за человек, сплошные глупости в голове!

– Я тебе вроде как сестра, – напомнила холодно.

– Вот еще, – обиделся Даня. – Меня вычеркнули из семьи князя, почему ты все время об этом забываешь? Я Стужев, а не Лесовский. Сту-жев!

– Ну и ладно, – покладисто согласилась Поля. – Хочу знать, кем была моя хозяйка из лесной хижины. Старуха, которая меня создала. Как тебе такой договор?

– За пару песенок? – возмутился Даня. – Да это грабеж. Я ведь даже не могу вернуться в тот лес.

– Порасспрашивай муннов, вьеров, еще кого-нибудь. Кто у нас великий балабол?

– Ну давай попробуем, – неуверенно пробормотал Даня. – Мне и самому интересно, кто спас меня от неминуемой гибели. Слушай, а в волчицу ты, случайно, не перекидываешься? – безо всякого перехода спросил он с неподдельным интересом.

Поля от изумления чуть не вылетела из поворота.

– Сбрендил совсем?

– Ты сама слышала, как рычишь?

– Ну… Егорке нравится.

У Поли мигом испортилось настроение. Как будто она выбирала быть непонятным чудом-юдом!

Помрачнев, она впала в привычную неразговорчивость. К счастью, Даня, задремав, не отвлекал ее от дороги.

* * *

Разумеется, он возжелал переночевать «вон в той очаровательной деревне», а не в палатках. Ничего очаровательного в деревне Поля в упор не видела – самое обычное высокогорское поселение, в котором даже не потрудились разобрать ржавеющий на околице трактор, с полями кукурузы, с запахом дыма от дровяных печей и меланхоличными коровами, бредущими домой на вечернюю дойку.

Она остановила внедорожник далеко от деревни, что ничуть не спасло от досужего любопытства. Стайка детворы высыпала навстречу, облепив автомобиль, как комары. Следом появились и взрослые, которые, конечно же, слышали о Поле, девушке, которая возила товары через Гиблый перевал. Это означало, что ей будут передавать приветы для родни, оставшейся по ту сторону гор, совать для них гостинцы и расспрашивать о тамошнем житье-бытье, а там недалеко и до упреков в адрес князя Лесовского, который притеснял высогорчан и передавал слишком мало топлива и лекарств… Закончатся эти посиделки далеко за полночь, отчего Поля не выспится и весь следующий день будет клевать носом.

Однако в этот раз Поля только успела поздороваться, как Даня объявил, что является профессиональным разговаривающим с духами и если у кого-то есть хлопоты с гортами или тодисами, то он готов помочь за приемлемую цену. В него, казалось, был встроен генератор энергии, Поля же плелась вслед за сельчанами, зевая и сонно тараща глаза, мечтая о сытном ужине, теплой бане и мягкой постели.

– Что этот Лесовский себе думает, – гудел над ее ухом тучный мужик в домотканой одежде, – что мы покорное стадо? Стерпим все издевательства? Ты, девочка, уж передай этому стервецу, что у нас тоже есть гордость.

– Передам, – кивала Поля.

Первое время она и вправду носила такие послания князю или Постельному, но быстро поняла, что затея довольно бессмысленная, – они и сами все знали, и их устраивал текущий расклад.

– Ну, милая моя, – донеслись до нее слова Дани, – десять лет – это очень молодой горт, считайте, еще ребенок. Не стоит быть к нему такой строгой…

– А в драке вассы и анка кто победит? – спросил его какой-то встрепанный мальчишка, круглый, как булочка.

– С чего это духам воды и огня драться друг с другом? – Даня потрепал его по голове, как будто они сто лет были знакомы. – Они же не люди, умеют мирно уживаться друг с другом.

– Васса, да? Точно васса? Просто потушит огонь, да? – не унимался мальчишка. – А правда вассы очень красивые? А правда вассы целуются лучше человеческих девушек? А ты их видел? А правда духи поля голые?

– Правда. – Даня стрельнул в Полю смешливым взглядом. – Вассы красивые, а тьерры разгуливают голыми и соблазняют всех без разбору.

Очевидно, тут Поля должна была испытать неловкость за свое бесстыжее прошлое, но она только нахмурилась. Да-да, она уже поняла, что с ней все неправильно. И рычит, и вообще из соломы.

Какая-то пожилая женщина, высокая и дородная, отогнав от Дани мальчишку, заголосила, что ее старый горт ушел, а новый никак не родится. И дом на глазах превращается в развалину.

– Это что же надо было сделать с гортом, чтобы он сбежал? – сухо уточнил Даня.

– А что, этим тварям надо кланяться с утра до вечера? – разозлилась женщина.

– Вот и живи, Михална, как дура без горта! – воскликнула другая тетка, не сильно моложе. – И не жалуйся потом, что пироги горелые, а изо всех щелей дует.

Занялась громкая перебранка.

Поля еще раз зевнула.

– А ко мне мунны каждую ночь приходят, – застенчиво признался рыжий детина с огромной родинкой на носу. – И все кружат, и кружат. С ума, наверное, скоро сойду.

Даня встрепенулся.

– Так, – сказал он, сразу собравшись, – ты кто?

– Федя.

– Полюшка, мы сегодня ночуем у Феди… Приютишь нас, друг мой?

Поля покосилась на детину. Он не выглядел человеком с приличным домом, ну да не ей судить. Федя так Федя, мунны так мунны.

* * *

– Проказливые духи, которые разносят по миру сплетни и враки, обожают цепляться к людям с нечистой совестью. – Даня вилкой развалил на части посыпанную укропом картофелину, чтобы та остыла быстрее. – Так что ты натворил, Федя?

Что было хорошего в доме, к которому прицепились мунны, – то, что остальные жители деревни сюда не сунулись. Страшненько.

Вопреки Полиным ожиданиям, жил Федя неплохо: у него было просторно и сытно, и он с удовольствием уступил гостям пышную хозяйскую кровать со множеством перин и подушек.

К картошке прилагались соленья и котлеты, а также квас с мятным ароматом и сладкие пирожки, которые принес кто-то из соседей.

Поля благожелательно оглядела стол и традиционную посуду из красной глины с роскошной росписью: солнца, цветы и узоры переплетались друг с другом, создавая невероятной красоты композиции.

И вышитая скатерть, и ковры под ногами, и кружево салфеток на креслах говорили о том, что Федя происходит из обеспеченной трудолюбивой семьи, поколение за поколением наводило уют в доме, а здешний горт был обласканным, внимательным и заботливым. Это ощущалось по особенному чувству умиротворения и покоя, по отсутствию паутины, пыли и трещин на белоснежной печи, по сверкающим окнам и коврам, которые десятилетиями не теряли своей яркости.

– Да ничего я не натворил, – пробормотал Федя, краснея до корней волос, как умеют только рыжие люди.

– Не натворил, но думаешь, что натворил? – предположил Даня и подцепил с расписной тарелки соленый огурчик. – Это муннам все равно. Шайны приходят лишь к тем, кто сам позвал смерть. Мунны цепляются к тем, чья душа беспокойна и податлива.

Федор поерзал, неловко переставляя на столе плошки с соленьями. Потом признался густым басом:

– Это все из-за бати, покойного уж десять лет как. До чего беспокойным был человеком! Ему предсказали, что умрет в расцвете сил, и он прям бесился, представляя, как маменька скоро снова выйдет замуж. Мол, отдаст все семейные побрякушки какому-то хмырю, не для того наши предки столько пыхтели. Ну и с психу закопал все Лорн знает где… Выпроводил нас к тетке на неделю и где-то заныкал все ценное – серебро там, янтарь, золотишко какое-то. А теперь ВанВаныч мне говорит – не отдам за тебя Наташку без приданого. А на нее еще и Бориска дурным глазом смотрит. А у него коровы, лошади… Позарез надо батин клад отыскать, пока Наташку за Бориску не выдали!

– А маменька что? – заинтересовался Даня. – Замуж снова вышла?

– Да какое там! Померла через год от скуки по бате. Сирота я нынче, сиротинушка.

Поле было так вкусно, что она едва прислушивалась к беседе. Клад, надо же. Поди, два подноса, одно колечко да кусок янтаря. А суеты навели, жалкие людишки.

Эти «жалкие людишки» принадлежали не совсем ей, скорее уж старухе хозяйке из хижины, порой Поля чувствовала ее в своих мыслях. Поморщившись, она запила горечь чужого присутствия внутри себя прохладным квасом.

– Горта-то расспрашивал? – уточнил Даня у Федора.

– А он разве скажет? – растерялся тот.

– Отчего ж не сказать, раз ты теперь глава дома… Давай, Федя, пеки свежий хлеб или что там твой горт уважает.

– Блины любит со сметаной. И малину!

– Вот, – обрадовался Даня, – пойдем, Полюшка, по ягоды.

Она мотнула головой.

– Я иду спать. Сам лазай по малиннику среди ночи.

Даня, увлеченный кладами и гортами, только рукой махнул.

Постельное белье тоже пахло мятой. Поля с удовольствием натянула на себя тонкое одеяло и зарылась носом в мягкую подушку. Сквозь кружево занавесок в комнату заглядывала молодая луна, освещая массивный резной комод. Толстые стены бережно хранили тишину, и ей было так хорошо, так спокойно. Попросив горта послать ей добрые сны, она закрыла глаза, и сморило ее почти сразу.

* * *

Снилось странное, неприятное. Соломенное чучело, которое сжигают в чистом поле. Волчья яма с острыми кольями на дне. Поля ощущала себя загнанной, напуганной, истерзанной. Она бежала, мечтая снова вернуться в избушку, единственное спасение, место, где ничего плохого с ней не случится. Но вьеры путали дороги, бросали под ноги буреломы, цеплялись колючками за одежду. Слезы катились градом по исцарапанному лицу, ноги болели, силы покидали ее. Остановившись посреди глухого леса, Поля запрокинула голову и завыла – громко, надрывно, отчаянно. И ей ответили волки, койоты и шакалы. Страшный вой пронесся по тундре, взлетел в горы, накрыл поля, сотряс и Сытоглотку, и Вольную слободу, и Златополье.

– Матерь наша Дара! – раздалось над самым ухом потрясенное. – Что же ты творишь, Полюшка!

Она рывком села, сердце бешено стучало где-то в горле. Луна скрылась, но ночь уже таяла, и темнота была не абсолютной, а серой, предутренней. Все тот же резной комод, кружево занавесок. И отголоски воя, долетевшего до деревни. Цепные псы сходили с ума, надрывались, переходя в скулеж. Поля провела ладонью по лицу, утирая слезы, ощутила рядом Даню, услышала его сбившееся дыхание.

– Тише, – пробормотал он и обнял ее, прижимая к своей груди.

Ощущать его за спиной было правильно, надежно, и Поля обмякла. Вспомнила про Федора, блины и малину.

– Как там клад? – спросила сорванным шепотом.

Горло болело, как от долгого крика.

– Клад? – Даня был так растерян, что ему потребовалось время для ответа. – А, клад. Хорошо. Нашли его замурованным в стене, представляешь?

– Теперь мунны отстанут от Федора?

– От Федора-то отстанут, да только, Полюшка, они нашли себе новую добычу. Чувствуешь? Их полно в этой комнате.

Она не чувствовала никаких муннов. Только теплое дыхание у самого уха, руки, поглаживающие ее волосы, слабость, выступившую капельками пота на лбу.

– Прогони их, – попросила, подрагивая.

– Конечно. Что за кошмар они на тебя наслали? Спорим, сейчас каждый житель деревни трясется от ужаса. Да я сам чуть не поседел, услышав, как ты завываешь.

– А, – вяло произнесла Поля. – Так это на самом деле…

Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть на Даню – вдруг и правда поседел, будет жаль, ей нравились его длинные черные волосы. И охнула, увидев, как волдыри и рубцы вновь обезобразили его губы и лицо.

– Что опять?!

– Ах, это… – Даня поскучнел, скривился, отвел глаза. – Не будет Федору счастья с его Наташкой, знаешь ли.