Даня был совершенно счастлив.

И пусть у него все болело из-за гадкого проклятия, пусть ущелье постоянно менялось и насылало странные видения, страхи и уныние, пусть ему ужасно хотелось отлить, а желудок сводило от голода, – Даня все равно был счастлив.

При мыслях о грядущих приключениях и возможностях, которые сулил ему дар Поли видеть истинную суть вещей, голову слегка кружило. Ну и немного еще от разреженности воздуха высоко в горах.

Девушка, которая не поддается иллюзиям, воздействию духов и смотрит прямо сквозь проклятия, – о, какая это ценная находка, какое чудесное знакомство! Как здорово, что однажды Даня заплутал в зимнем лесу и его чуть не сожрали заживо волки. Вот она, его награда. Его удача.

Главное, чтобы Поля и дальше оставалась на его стороне, а не следовала приказам князя. Соваться в Лунноярск Даня не планировал, невзирая на угрозы снотворных рун. Он вовсе не собирался свергать местного наместника и становиться ручным правителем Загорья, во всем подчиняющимся Первогорску. Город из янтаря и черного камня остался в прошлой жизни, и Даня не хотел иметь с ним ничего общего. Здесь князь не сможет до него дотянуться.

Главное же – по-настоящему очаровать Полю, но ему всегда удавалось ладить с женщинами. И до проклятия, и после, хоть теперь и приходилось платить высокую цену.

Поля меж тем тщательно осмотрелась и указала на ровную площадку у подножья горы:

– Остановимся здесь. – И она выпустила его руку, чтобы стянуть лямки поклажи.

Даня поежился: от самой земли ему послышался душераздирающий стон, преисполненный загробной муки. Стая воронов-скелетов пролетела над головой, и он невольно шарахнулся в сторону. Из скал, казалось, сочился могильный холод, угрожая заморозить его до смерти.

Он торопливо скинул рюкзак, охнув от облегчения – спину ощутимо ломило, – и снова схватил Полю за руку. Сразу потеплело, а вороны исчезли.

– Ой! Ты ледяной!

– Дай мне минутку, – попросил Даня, прижимаясь к ней и люто жалея о своем временном безобразии.

Такие раны способны напугать и отвратить кого угодно, но Поля не пугалась и не отвращалась. Равнодушная. Она стоически терпела, не пытаясь отодвинуться. Ждала, когда зубы Дани перестанут плясать, а дыхание успокоится.

– Теперь понятно, почему никто не может преодолеть это ущелье, – сказала задумчиво. – Оно действительно отгоняет всех любопытных.

– Без тебя я бы и половины пути не прошел, – покладисто согласился Даня и чуть погладил большим пальцем ее ладонь.

Благодарно и трогательно, не так ли? К сожалению, некоторые срочные потребности сбивали с лирического настроя. Как с переполненным мочевым пузырем очаровывать невинную девушку? И как уединиться, чтобы не попасть во власть нового кошмара? Судя по тому, как сильно он замерз за считаные минуты, ущелье способно воздействовать не только на разум, но и на тело.

Согревшись, Даня неуверенно отодвинулся, подозрительно оглядываясь по сторонам, и скалы тут же заговорили. «Уходи, уходи, уходи», – навязчивым стуком сердца пульсировали они.

– Поль, как ты думаешь, – с более-менее уверенной улыбкой спросил Даня, – вон за теми камнями нет обрыва или еще какой-нибудь ерунды?

– Я провожу, – отозвалась она без малейших колебаний.

Идя с нею рядом, он угрюмо размышлял о том, что все против него: и шрамы, и собственный организм, и ущелье – как только Поля оставила его одного и вернулась к стоянке, скалы надвинулись вплотную, норовя раздавить Даню, как букашку.

Он изо всех сил старался не поддаваться панике и игнорировать очередную иллюзию, но шепот превратился в оглушающий грохот: «Уходи, уходи, уходи!» Голову будто в тисках сдавило. Желание убраться подобру-поздорову сводило с ума.

Едва не бегом вернувшись к Поле, Даня увидел, что она уже достала из его рюкзака легкий мягкий спальник и, разувшись, растянулась поверх него. Упаковка с сытным, но безвкусным шахтерским печеньем – страшная смесь из жира, муки, орехов, травы и красной фасоли – лежала рядом неоткрытой.

– За тобой шайны гонятся? – поинтересовалась, когда он сел рядом, касаясь коленом ее локтя.

Поля устала – глаза закрывались сами собой, голос звучал вяло, аппетит, по-видимому, отсутствовал. Так бывает после долгой и непривычной нагрузки.

– С шайнами я бы смог договориться.

– А с ущельем не выходит?

И Даня понял, что не пробовал.

Жадно выпив воды, он зажмурился, отодвинулся, пытаясь в наваливающихся ощущениях найти кого-то главного, того, кто решает. И едва не заорал, когда прямо перед его опущенными веками появилась жуткая окровавленная морда огромного ящера. Желтые пылающие глаза, острые клыки, омерзительное зловоние из распахнутой пасти.

Ужас схватил, но не сжал Данино сердце, потому что Поля за его спиной пошевелилась и спросила сонно:

– Печенье будешь?

И Даню осенило: она не видит этого ящера, не чувствует, а значит, его не существует. Отмахнувшись от жуткой морды, как от мелкой брехливой шавки, он мысленно воззвал к настоящему хозяину ущелья.

В пальцы рук и ног словно вонзилось множество тонких раскаленных иголок – верный признак того, что его услышали. Внутренности скрутило узлом, тошнота подступила к горлу – приближался кто-то невероятно мощный, древний.

Кто-то, кому не нужны ритуалы, напевы, обряды. Кто-то, взирающий прямо на Даню – без злобы, но с плотоядным интересом. Так глядят на вкусный ужин, например.

Неподвижный воздух взметнулся морозным вихрем, сбивая дыхание. Горло схватило льдом, легкие окоченели, кожа покрылась изморозью. Даня пытался податься назад, дотянуться до Поли, но его сковала полная неподвижность, тело застыло, неподвластное его желаниям.

И тут позади раздалось тихое предупреждающее рычание – определенно волчье, но гораздо более глубокое, грозное, выразительное. Холод отпрянул, на мгновение замер, а потом начал таять капельками воды, в которых проступила нечеткая фигура – то ли женская, то ли мужская. Всего лишь почти прозрачный силуэт, смеющийся ветерок – тонкая звенящая насмешка, завибрировавшая отовсюду.

– Про́клятые к про́клятым, – прозвучало ехидное, – костью в горле… Что ж, добро пожаловать. – И все исчезло.

Даня рвано выдохнул, закашлялся, прижав руки к груди.

Смотреть на Полю было страшно – кошмарное рычание все еще звучало в его ушах. А вдруг вместо юного девичьего лица он увидит ощерившуюся волчью пасть с острыми зубами? А вдруг она однажды решит сомкнуть их на его горле?

Ни одно человеческое существо не способно издавать такие звуки.

– К муннам такие знакомства, – выдохнула Поля. – Ты видел его хвост? А когти?

– Хвост? – Губы плохо слушались, однако Даня искренне порадовался ее словам.

Осторожно покосившись назад, обрадовался еще больше, не обнаружив за собой клыков. Ошеломленная Поля сидела на спальнике, вцепившись в ткань побелевшими пальцами, в округлившихся глазах, подобно закатным отблескам в голубом небе, мерцали хищные оранжевые искры.

Пытаясь успокоить, Даня бережно пригладил наэлектризованные Полины волосы.

– Я не видел никакого хвоста, – признался.

Ущелье притихло, больше не атаковало мо́роками, не запугивало скелетами воронов и не завывало на все голоса.

– Ледяное чудище, – пояснила она, – прозрачное, с кроваво-алым сердцем внутри и лицом каменного истукана. Такое ощущение, что его собрали по кусочкам из скал, снегов и… кого-то живого. Я даже испугалась.

Даже испугалась!

С нервным смешком Даня перебрался на другую половину спальника, поковырялся в своем рюкзаке, нашел кружку и стал размачивать печенье в воде. Придется лопать тюрю, как беззубому старику. Но без еды он долго не протянет – при таких-то потрясениях.

– Удивительная гадость это печенье, – заметила Поля, наблюдая за ним.

– У нас еще есть сыр, яблоки и вяленое мясо.

Она достала яблоко, захрумкала. Даня протянул ей ломоть сыра.

В прохладной воде печенье отказывалось растворяться, и он машинально крошил его ложкой, приходя в себя от произошедшего.

Проклятые к проклятым? Что это значит?

Ну, с Даней-то все понятно. А Поля?

Сейчас, когда оранжевые искры из ее глаз исчезли, она выглядела беззащитной и милой. Немного потрепанной после долгого пешего перехода и встречи с ледяным чудищем. Сонно моргала, зевала, прикрывая рот ладошкой.

Она была человеком, который то и дело пересекал Гиблый перевал, и так легко самообладание не теряла. Даня не сомневался, что сон ее будет глубок и крепок, а вот ему предстоит ворочаться и страдать – затягиваясь, рубцы причиняли мучения.

* * *

Странно было укладываться спать при сером сумеречном свете то ли хмурого дня, то ли раннего вечера. Но тут не было ночи и не будет утра, поэтому выбирать не приходилось. Поля сложила ладошки под щекой – так в детстве няня учила и самого Даню. Спальник был просторным, но не бескрайним, и Даня легко касался колена девушки. Не слишком навязчиво, но это добавляло спокойствия.

Густые пшеничные ресницы отбрасывали тень на ее лицо.

– Это ты его позвал? – спросила она, не открывая глаз, когда Даня перестал возиться и притих, баюкая свою боль.

– Кажется, да. Попытался договориться с ущельем… Кто ж знал, что явится такое безобразие.

– Как ты начал разговаривать с духами?

– Старый горт моей обменной семьи ни в какую не принимал меня, скорбел по умершему мальчику и не хотел другого вместо него.

– Духи дома привязываются к людям?

– Иногда. Если к ним уважительно относятся поколение за поколением. Знаешь, что значит для пятилетнего ребенка, когда горт против тебя? Что твоя кровать всегда будет холодной и мокрой, еда горелой и пересоленной, шнурки будут завязываться друг с другом, посуда падать тебе на голову, а одежда то и дело рваться. Мои обменные родители, хоть и не любили меня поначалу, не хотели мне зла. Они пытались задобрить горта, приносили ему дары, уговаривали, но я все равно постоянно болел, был покрыт синяками и всегда ходил голодным. А однажды чуть не умер, когда на меня опрокинулся котелок с кипятком… Ожоги пришлось долго выводить, и стало понятно, что мне или придется покинуть этот дом, или как-то договариваться с гортом. Отец нашел старика в соседней деревне, тот и учил меня. А потом… мне было тринадцать, наверное, когда я призвал шайнов.

– Ты хотел умереть? – Ресницы взметнулись, Поля непроизвольно придвинулась ближе, вглядываясь в лицо, покрытое уродливыми волдырями и рубцами, чтоб его.

– Не я. – Даня сглотнул, вспоминая те черные, наполненные горем дни. – Моя младшая сестра Соня попала под колеса трактора и так сильно пострадала, что доктора не могли ее даже от мучений избавить, не говоря уж о том, чтобы исцелить. И отец попросил меня… помочь ей уйти.

Поля не стала ужасаться, только на миг опустила взгляд, а потом снова посмотрела в упор.

– Нельзя призвать шайнов для другого человека. Духи смерти приходят только тогда, когда ты зовешь их к себе.

– Так говорят, – угрюмо буркнул, – но на самом деле можно. Вопрос только в цене. Всегда вопрос только в цене. – Поля кивнула, рассеянно перебирая его волосы. Так гладят кошку, а не мужчину. – Отец не простил меня, – закончил Даня со вздохом. – Или себя. В любом случае я все время напоминал ему о решении, которое пришлось принять. Поэтому вскоре я уехал.

– Куда?

– На карьеры… Твои глаза как голубой гранит до того, как его отполировали. Завораживает.

Поля неуверенно улыбнулась, не зная, как реагировать на такое странное сравнение. Спросила тихонько:

– Что ты делал на карьерах? Неужели работал на добыче камня?

– Нет, там была маленькая школа, где учили договариваться с итрами, духами гор. С вассами – речушек хватало. Учили отгонять муннов, чтобы они не разносили повсюду сплетни и ссоры. Нас, подростков, было с десяток – все такие же неприкаянные, как и я. Настоящее пиршество для муннов, знаешь ли. Ну а потом я слонялся туда-сюда, болтался по Плоскогорью, нигде подолгу не задерживаясь.

– Пока не схлопотал проклятие, да? – Она робко тронула ожог на его верхней губе.

– Пока не схлопотал проклятие. – Перехватил ее руку, прижал к своей груди.

Поля очень уютно вздохнула, снова закрывая глаза.

– Это пройдет? – спросила невнятно, уже засыпая.

– Надеюсь, – отрешенно произнес Даня, бездумно глядя на серый туман вместо неба.

Он сделает все возможное, чтобы прошло. Скорее всего, и невозможное тоже.

…А проснувшись, Даня почувствовал, как волосы встают дыбом: вместо Поли рядом с ним спала крупная волчица, и ее огромная лапа тяжело лежала на его груди.