– Ты что-то замышляешь, да? – спросил Руолан.

Руппа-Чуппа раздал нам новые книги и вышел из учебной комнаты. Мы молча читали, пока Руру не нарушил тишину своим непонятным вопросом.

– О чем ты? – спросила я.

– Ты больно тихая в последние дни. А это предвестник бури.

– Вовсе нет, – буркнула я.

– А вот и да, – поддержала Юнсу, отложив книгу. – Так всегда было.

Руру и Юю хихикнули, но, получив от меня в ответ лишь кислую мину, тревожно переглянулись.

– У тебя что-то случилось? – Руолан положил мне руку на плечо.

– Нет, все хорошо. – Я не отрывалась от книги, которая пока что не вызывала у меня никаких эмоций. Хотя в последнее время у меня мало что вызывало эмоции, тут Тинги правы.

– Ты заболела? – забеспокоилась Юнсу и взяла мою руку.

– Я здорова.

Они переглянулись и отстали от меня.

Когда урок подходил к концу, Юнсу сказала, что я всегда могу на нее положиться, а потом и Руру шепнул то же самое. Они переживали за меня и не могли понять, что происходит.

А у меня ничего не происходило. В буквальном смысле. После возвращения с бала-маскарада в моей жизни ничего не было, кроме помощи хозяйке, учебы и книг, вечно ожидающих на чердаке. Я ничего не хотела, никуда не ходила, ни с кем не общалась.

Когда я подняла глаза, меня пронзило тревогой. Алика сидела напротив и не спускала с меня равнодушных глаз. По спине пробежал холодок. Не к добру это. Лучше бы она меня вообще не замечала.

– Я не силен в человеческом общении и больше понимаю лошадей, чем людей, но если тебе плохо, то…

– Все в порядке, – в десятый раз ответила я.

Все кому не лень беспокоились обо мне. Хозяйка, Руолан, Юнсу, Рея, теперь вот Корил.

Мы сидели в конюшне уже долгое время, и я не проронила ни слова. Конечно, это было странно, я знала. Обычно меня не заткнуть и уж тем более не успокоить. А тут спустя несколько месяцев после маскарада я едва ли добровольно вымолвила дюжину слов. Лишь на вопросы отвечала, передавала слова леди Мэриэтты и говорила в учебной комнате, если того требовал Руппа-Чуппа.

– Ты сама не своя с…

– Все в порядке, сказала же!

Корил больше ничего не произнес. Продолжил что-то там делать, как обычно. Корил всегда был чем-то занят. Даже до того, как его рука зажила. Кажется, он никогда не отдыхал, и не сказала бы, что его это как-то тяготило.

Я знала, что была резка и по-хорошему мне стоило извиниться, но хрена с два. Меня все достали, и этот туда же. Если бы я только могла хоть с кем-то поделиться…

Но я не могла. Да и не особо хотела. Но даже если бы захотела, все равно не смогла бы. Такое не расскажешь даже близким.

Не расскажешь, что с маскарада ни прошло ни мгновения, чтобы я не думала о Гоннике.

Не расскажешь, с каким трепетом принц снимал с меня корсет. Потом платье, а за ним нижнюю сорочку.

Не расскажешь, как он с приоткрытым ртом изучал мое обнаженное, покрытое мурашками тело, и как его взгляд все больше становился голодным.

Не расскажешь, как я, дрожа от волнения, расстегивала сюртук. Как стягивала его с плеч принца, не переставая целовать. Как Гонник поднял руки, чтобы я стянула с него белоснежную нижнюю рубашку.

Не расскажешь, как я прикасалась к его горячему животу кончиками пальцев. И как он прикасался ко мне. Везде. И не только пальцами. Как он губами касался меня там, где я и не знала, что можно касаться.

Не расскажешь, как мы улыбались друг другу в поцелуе, словно сумасшедшие.

Не расскажешь, как я опустилась на кровать и Гонник осторожно навис надо мной, пытаясь найти в моих глазах намек на то, что я передумала.

Не расскажешь, насколько больно было сначала и насколько неожиданно блаженно сделалось потом. И какими потными были наши тела, как они скользили друг по другу.

И уж тем более никому в жизни не расскажешь, как в самом конце принц сказал, что любит меня.

Я не могла не думать об этом – боги мне свидетели, я очень старалась. Но каждый раз, стоило закрыть глаза, я видела его лицо. Усталое, но счастливое. Он лежал на спине, смотрел на натянутый над кроватью гобелен, зачесывал назад влажные от пота волосы и улыбался. Я в это время, тоже голая, лежала на его груди, подложив ладони под голову. Мы не разговаривали, просто молчали и смотрели друг на друга. И оба были счастливы.

Я открыла глаза и увидела, что Корил тут же отвернулся. Слишком резко. Значит, подглядывал за мной, пока я блуждала в воспоминаниях. Внутри все сжалось от мысли, что он мог догадаться. Хотя порой казалось, что они все знают.

– Поскорей бы привезли новый шелк! Надеюсь, он будет небесно-голубым… – Юнсу ковыряла мясо и что-то лепетала по поводу новых тканей для платьев, но ни Руру, ни я ее толком не слушали.

Не знаю, что владело его мыслями, но мои занимал принц. Чем больше сопротивлялась этому, тем сильнее они меня настигали. Я просыпалась с ними, работала, ела, отвечала на вопросы и засыпала. Уже не злилась на себя за то, что не могла перестать о нем думать. Просто приняла как данность: по-видимому, это останется со мной навсегда. Как цвет глаз.

Я хотела, чтобы Гонник приехал. Как можно скорее, а не через несколько месяцев. Мне бы даже хватило одного дня с ним. Я хотела увидеть его, коснуться и услышать. Без этого каждый мой день становился сущей мукой.

Но вместе с необъятным желанием увидеть Гонника в моей душе жил страх. Вдруг он меня забыл? Или еще хуже – перестал испытывать ко мне то же, что испытываю к нему я. Когда думала об этом, то ощущала смерть всего во мне и всего, что мне дорого – хоть такого и было немного.

Мы постоянно слышали (спасибо Рамаре), что принцу пытаются сосватать ту или иную наследницу иноземель или дочку местного барона. В такие моменты Юнсу в ужасе пыталась надышаться, а я чувствовала, что угасаю. Перед моими глазами все меркло, и я видела лишь улыбающегося не мне Гонника. Как он смотрит на небесной красоты девушку, целует ее руку, говорит, как прелестно она выглядит и как ему приятно находиться в ее обществе. Я убеждала себя, что это всего лишь его хваленое воспитание, но страх внутри твердил другое.

И вскоре, каждый раз вспоминая нашу единственную ночь, вместо себя я стала видеть другую девушку. Каждый раз новую. Они все были чем-то похожи на меня, но обязательно красивее, умнее, обаятельнее и, конечно, более высокого происхождения.

Эти мысли жрали меня, как охотничьи псы жрут потроха свиней. Эти мысли проникли в мои сны. Я настолько погрязла в них, что не заметила, как стала меньше есть, меньше спать, меньше видеться с Корилом и Реей.

Единственное, чего в моей жизни стало больше, – это уроков с Руп-А-Чуаном. Я сама попросила. И монах, который отчего-то вообще этому не удивился, назначил мне еще два дополнительных занятия, где мы с ним беседовали один на один. Он стал давать мне больше книг, и тексты в них были намного разнообразнее и сложнее, чем я привыкла. Иногда я не понимала, что читаю, но Руп-А-Чуан заверил, что это нормально и что он обязательно мне все объяснит.

Спустя несколько месяцев дополнительных занятий монах все же спросил, что послужило причиной моего рвения к знаниям. Я ответила, что в силу моего низкого происхождения единственный вариант стать хоть кем-то в жизни – это учиться. Именно так ответил один из персонажей книг, которые Руп-А-Чуан давал мне, и он явно это понял, но ничего не сказал.

А истинная причина была в том, что я пыталась дорасти до Гонника. Хоть как-то соответствовать ему, хотя это было невозможно. В какой-то момент я убедила себя, что должна стать умнее и лучше, дабы ни одна девица, какой бы высокородной она ни была, не смогла затмить меня. Верила: так принц поймет, что я достойна его.

Вскоре я заметила, что стала иначе ходить, говорить, смеяться и даже по-другому заплетать волосы. Я наблюдала за Юнсу и неосознанно подражала ей. Но как бы ни старалась, все равно ощущала, что недостаточно хороша для королевского наследника. Юнсу учили этому с пеленок, она была истинной леди. Я же умела только драться и бегать.

Правда, следует признать, что с дополнительными занятиями мне стало легче. Теперь все мое свободное время уходило на учебу, и справляться с мыслями о предательстве Гонника стало проще. На них попросту не оставалось сил.

Вскоре я отказалась от выходных. Они и так бывали редко, но я поняла, что мне крайне сложно оставаться наедине со своими мыслями. Мне было необходимо занимать свою голову чем-то, чтобы не тонуть в отчаянии. Ведь я думала о Гоннике постоянно.

А потом мне в руки попала книга, которую я прокляла с первых страниц, но от которой не могла оторваться. Это была история про сына очень богатого барона и горничную. Она влюбилась в него без памяти, а он лишь хотел совратить ее и после содеянного перестал интересоваться девушкой и замечать ее. Горничная долго страдала и вскоре перестала есть, пить, спать, разговаривать. И потом умерла. Никто не знал отчего. Предположили, что от какой-то редкой хвори. Но я точно знала, что явилось причиной гибели – разбитое сердце. Да, эта девушка была совершенно не похожа на меня. А чтобы найти сходство между сыном барона и Гонником, пришлось бы сильно постараться. Но гадкий голос в мыслях без устали повторял, что история в этой проклятой книжонке ничуть не отличается от моей.

Я перечитала эту книгу дважды. Возненавидела ее, но не могла перестать о ней думать. И чем больше твердила себе, что это полный бред, вымысел и чушь, не имеющая с нами ничего общего, тем сильнее начинала верить в обратное.

Гонник добился желаемого и забыл меня.

– С тобой все хорошо?

– Да, Руолан, все хорошо.

– Уверена? Ты очень бледная.

– Уверена.

Лальберт разрешил Корилу уехать в Йос. И Корил уехал.

Я плакала.

Конечно, он не видел этого. Когда Корил сообщил, что уезжает в Йос, я быстро кивнула, пожелала ему удачи и, сославшись на то, что Рее нужна моя помощь, убежала на кухню. Только Рея меня даже не заметила. Пока она перекладывала кабачки, я пронеслась мимо, словно крыса, и тут же скрылась на лестнице. На своем чердаке я лишь успела уткнуть лицо в подушку, как из глаз хлынули слезы, а изо рта вырвался страшный гортанный вой.

Не помню, чтобы я вообще когда-либо плакала. И уж тем более никогда не рыдала вот так. Слезы просто текли и текли, а судорожные всхлипы не желали останавливаться. И в какой-то момент я перестала понимать, плачу ли по Корилу или по Гоннику. Или по обоим сразу.

– Помоги мне подняться и приготовь ванну, – сказала леди Мэриэтта, отдав мне несколько грязных платков. Она уже не пыталась спрятать на них следы крови после кашля.

Я кивнула и ничего не сказала. Хозяйка хорошо держалась, но с каждой неделей ей становилось хуже.

Хозяин Тинг ходил сам не свой. Да и вообще все в замке стали заметно тише говорить, передвигаться и будто бы даже думать. Они ждали траура. Все, кроме меня, поскольку я знала, что леди Мэриэтта еще поборется. Она была сильна духом. Сильнее, чем все, кого я знала. Она как минимум проживет вдвое дольше, чем любой лекарь мог предположить.

А еще леди Мэриэтту выводила из себя любая жалость, направленная в ее сторону. Поэтому я вела себя так, будто вовсе и не было у нее никакой болезни. Часто заводила беседы о будущем, до которого она, может, уже и не доживет. Например, о том, что стоит озадачиться выбором цвета и фасона для платья, которое она наденет на свадьбу своей дочери. Или что будущей весной обещают малый посев желтых роз, а значит, нужно успеть собрать и засушить побольше, чтобы любимые цветы хозяйки смогли простоять хотя бы до середины осени.

Ей нравилось беседовать о будущем. Мэриэтта говорила о нем с упоением и, наверное, только лишь в эти мгновения забывала о своем недуге и была по-настоящему счастлива. В такие моменты и я забывала о своей тоске. Слушала хозяйку, улыбалась и продолжала выполнять работу. Но как только выходила из ее комнаты, снова вспоминала о Гоннике.

И спустя некоторое время я поняла, что ненавижу его всем сердцем. Я ненавидела его и желала ему смерти. Мысль о его скоропостижной гибели ранила меня куда меньше, чем о том, что он полюбил другую. Я возненавидела все в нем: его проклятые синие глаза, вечно спокойный голос, шелковые волосы, которые скользили между моими пальцами словно вода, когда я проводила по ним в момент нашей первой близости. И последней.

– Митра?

– Да?

– Ты где летаешь? Я несколько раз звала тебя.

– Прошу прощения, миледи! Задумалась.

Леди Мэриэтта задержала на мне взгляд, хмыкнула и сказала:

– Сегодня приедут Рош и Бакервитт. Мне придется присутствовать на ужине.

Наконец мы узнаем вести о Голии. Она не приезжала несколько месяцев. Болела чем-то. И несмотря на то, что мы не были подругами, я за нее переживала. Но вместе с тем приедут еще и Килтен с Рамарой, а их я терпеть не могла.

– Хорошо, – ответила я. – Какое платье вы хотели бы надеть на ужин?

– Зеленое с коричневым подолом, будь добра.

– Это что, кабан? Я не буду это есть. – Рамара брезгливо отложила шмат сочного мяса в сторону.

Никто ничего не сказал. Даже Килтен, хотя он редко упускал момент поддеть сестру. Это был его талант. Но Килтен блуждал в своих мыслях. Как и Руолан. Алика, как обычно, молча ела и делала вид, что она неживое украшение стола. Как горшок с цветами.

Ко всеобщему удивлению, приехала Голия, но… я ее не сразу узнала. Понятия не имею, что за болезнь она перенесла, но изменилась Голия до неузнаваемости. Раньше это была милая круглолицая девушка с идеальной кожей и добрыми глазами. Сейчас же – скелет с впалыми серыми щеками и слезящимся взглядом. Вместе с ней за столом сидела ее горничная, чтобы что-то подавать, вытирать соус с губ Голии и убирать за ней стол: руки девушки так сильно тряслись, что она едва ли доносила до рта хотя бы половину ложки – все расплескивалось мимо.

Лично мне поскорее хотелось уложить Голию в кровать, и мое желание разделяла Юнсу. Но когда она предложила ей отдохнуть, та отказалась и сказала, что сама настояла приехать сюда и отужинать вместе со своими друзьями. Ее слова прозвучали как-то странно.

И все бы ничего, если бы не ее отец, барон Бакервитт, который, если такое возможно, выглядел еще хуже своей дочери. У него не было никаких видимых недугов, но взгляд, которым он постоянно одаривал Голию… Я знала этот взгляд. В последнее время лорд Тинг так же смотрел на леди Мэриэтту.

Двери главного зала скрипнули, и мимо нас быстро прошагал гонец с запечатанным свертком. Вроде я увидела на нем печать короля Даггана. Мое сердце тут же забилось чаще. Возможно, король сообщал, что скоро приедет к Тингам. А значит, и Гонник приедет.

На меня одновременно нахлынули надежда, страх и злость. Я очень хотела его увидеть и почувствовать, что между нами ничего не изменилось. Но боялась, что уже изменилось все. И злилась, потому что отказывалась принимать то, что меня это так сильно ранит.

Меня вообще ужасно выводило из себя то, какой я стала. Раньше никто и ничто не могли заставить меня страдать, а теперь… В этом я винила Гонника. Он что-то изменил во мне, и это мне не нравилось. Хотела бы я вернуться обратно к тем нашим отношениям, где были только равнодушие и временами нотка презрения. Тогда я понимала все свои чувства и желания. Сейчас же они сменяли друг друга слишком быстро, и я не справлялась с ними, как и с мыслями.

Но не только я следила за гонцом, который уже отдал письмо хозяину и покорно ждал в стороне. Руолан и Килтен тоже неотрывно смотрели на него, только отчего-то оба выглядели напряженными.

Лорд Тинг что-то шепнул Рошу и Бакервитту, затем обратился к гонцу, и тот выбежал из зала. Руолан тут же поднялся и направился к отцу. Килтен за ним. Голия и Алика, похоже, вообще не заметили никаких перемен в зале, а вот мы с Юнсу недоуменно переглянулись.

Время поползло медленнее. Моя рука с ложкой уже долго висела над тарелкой, когда Руру наконец вернулся обратно.

– У нас война с иноземлями, – сказал он.

– О боги… – выдохнула Юнсу и сразу, как и Голия, сложила руки вместе и принялась молиться.

– Такими темпами в поместье останутся лишь девушки! – ругалась леди Мэриэтта. – Почему Юшен не отправляет своих солдат?

– Северный Юшен тоже отправляет, миледи. Все отправляют. – Я подложила ей под спину подушку.

– Спасибо. Ох, как я зла. Эта война…

– Знаю, миледи. Постарайтесь меньше волноваться. Вам это не на пользу.

Хозяйка окинула меня недовольным взглядом, но кивнула.

Недавно она перестала ходить. И только лишь по этой причине хозяин Тинг остался в замке, а не отправился на войну вместе с Рошем и Бакервиттом.

Роши уехали сразу же после сообщения гонца. Их поместье находилось ближе всего к месту военных действий, и у них была довольно приличная армия – самая большая в Тарте, в Эбисе и в Кейлин-Горда, не считая королевского легиона. Поэтому его король призвал первым.

Бакервитту он тоже велел отправить войско, но добавил: если дочь совсем плоха, то сам лорд может не приезжать. Однако он поехал вскоре после Роша. Никто не понял, почему Бакервитт так поступил, но у меня были некоторые догадки. Думаю, он настолько устал бороться с болезнью Голии, что ему было необходимо уехать от нее хотя бы на время. Когда я поделилась этим с Руп-А-Чуаном, он похвалил меня за глубокомыслие, но также добавил, что причина у Бакервитта может быть любой и мы никогда не узнаем ее, если только он сам о том не поведает.

Тингу король велел явиться, и тот уже собирался покинуть поместье, когда его жена внезапно перестала ходить. Она умоляла, чтобы он не менял своих планов и спешил на подмогу другу, но хозяин был непреклонен. Он написал королю и вскоре получил ответ с разрешением оставаться на своей земле. Леди Мэриэтта долго ругалась, но все же была рада, что он не уехал – я видела это в ее глазах.

На самом деле весь замок выдохнул с облегчением, когда лорд Тинг решил остаться. Война – это время мародеров, ведь многих мужчин нет дома. И очень опасное время для женщин, но, покуда хозяин на месте, всем было спокойнее.

Я бы тоже непременно радовалась этому, если бы непреодолимый ужас хоть на мгновение оставил меня в покое.

Когда нам сообщили про войну, я еще могла дышать, даже несмотря на то, что иноземли довольно близко и, как говорили, у них весьма значительное войско.

Но потом я узнала две новости.

Корил ушел на войну. Это сообщил его отец, Лальберт.

Гонник ушел на войну. Это сообщил бледный Руолан.

Время словно остановилось. И не только для меня. Кажется, весь Баат погрузился в спячку. Несмотря на стремительно надвигающееся лето, вся страна пребывала в осени. Единственным местом, где оставалась жизнь, была граница Баата и иноземель. Все остальные ждали, когда война закончится, чтобы наконец оттаять и вернуться к обыденным делам. Будто было запрещено радоваться и к чему-то стремиться, пока солдаты погибают, защищая нас.

Все разговоры велись только про войну. Другие темы вдруг перестали существовать. Все вопросы и редкие несмешные шутки были только про войну. Как и все слухи. Их было столько… Непонятно, чему можно верить, а чему нет.

Кто-то говорил, что война будет идти еще три поколения. Кто-то был уверен, что еще неделя – и все. Кто-то полагал, что и вовсе нет никакой войны, что это лишь повод для короля увести у лордов их армии. Зачем? Никто не отвечал. Как и никто не мог дать ответ, почему вообще началась война и что нужно иноземлям. Единственное, что все знали точно: король Дагган с принцем находились на передовой. Король как главнокомандующий раздавал приказы и, соответственно своему титулу, не участвовал в битвах лично, а вот принц…

Я ненавидела Гонника за то, что он решил отправиться на войну. О том, что это было его решение, сообщил Руолан. А после добавил, что сам хочет отправиться на границу. Хозяин собирался запереть его в замке, но Руру пообещал, что не станет участвовать в боях из-за врожденной проблемы с ногой. Он лишь хотел заменить отца подле короля и быть рядом со своим лучшим другом.

Я знала, что Руолан почти не спал. Он так переживал за Гонника, что места себе не находил, и я его понимала. Помимо искренней ненависти, я также испытывала страх, от которого цепенело все внутри. Просыпалась и засыпала с мыслями, что Гонник прямо сейчас умирает в грязи и крови на поле боя. Кто-то наступает на его остывающее тело, даже не зная, что это наследный принц.

Сама не заметила, как начала молиться. Не так, как Юнсу и Голия, конечно, а по-своему. Я не складывала ладони вместе, не закрывала глаза, не опускалась на колени. Просто безостановочно шептала разные просьбы. Кому, сама не знала. Любому, кто мог бы услышать и помочь. Просила за Гонника и за Корила.

Про последнего не было никаких новостей. После года со дня начала войны (хотя по моим ощущениям прошло лет десять) Лальберт сказал, что, скорее всего, Корил уже давно погиб.

– Как ты сегодня? – спросила Юнсу у Голии, когда принесли первые блюда.

Голия благодарно улыбнулась, но ничего не сказала. Ее служанка едва заметно покачала головой. Голии становилось все хуже, а улучшения бывали редкими и чаще всего незначительными.

– Через несколько дней вернется лорд Бакервитт, и мы поедем домой, – сообщила служанка.

– Буду молиться всем богам, чтобы дома тебе стало лучше!

– Спасибо, Юнсу, – тускло ответила Голия. – Правда, я столько им молилась, что уже не уверена, слышат ли они хоть что-то.

Мы с Юнсу встревоженно переглянулись. Голия была самой набожной из всех, кого я знала. И слышать от нее такое… Мне показалось это дурным знаком.

– Лучше помолись за нашего принца, – внезапно продолжила Голия. – Если он погибнет, Баат останется без наследника. А страна без наследника – это предвестие хаоса.

Мой желудок скрутило так сильно, что картофельная похлебка чуть не вышла обратно. Я не могла смотреть на Голию или на Юнсу, лицо которой стало белее молока, поэтому отвернулась в другую сторону.

И столкнулась с пристальным взглядом Алики.

Спина покрылась мурашками. В горле встал ком. Я перестала дышать.

Моя сестра без каких-либо эмоций, но очень пристально наблюдала за мной. Ее некрасивые серые глаза обводили черты моего лица так, словно она их рисовала кистью. Или рассекала лезвием ножа.

Но вскоре Алика как ни в чем не бывало вернулась к своей тарелке и продолжила есть.

Я вдохнула. И в тот же миг в зал вбежал гонец.

Напряглись все. Хозяин быстро прочел послание, потер лицо в отчаянии и, увидев, что на него все смотрят, зачитал письмо вслух.

Гонника сильно ранили. Все военные лекари боролись за его жизнь, но, возможно, пока гонец мчался сюда, принц уже скончался.

Я перестала дышать.