Отлично ведет себя, и как еще отлично! Ловит малейший мой знак, уроки готовит, товарищам помогает, а иногда еще старается доставить мне особенное удовольствие и приносит какой-нибудь запоздалый осенний цветок, и лицо его так и сияет, когда он кладет его передо мною. А если я когда-нибудь занесу тень из внешней жизни в этот маленький мир, он ее сейчас же заметит и тогда глядит на меня своими острыми и проницательными глазами как-то недовольно, почти обиженно. И я собираюсь с духом и забываю свои огорчения, сознавая, что он имеет право требовать, чтобы я была здесь только их и ничья больше, и чтобы все, что не имеет связи с этими малышами, оставалось за порогом школы. Иногда, когда мне круто приходится в моей внешкольной жизни, мне бывает тяжело, но, в конце концов, я невольно покоряюсь глазам этого мальчика, словно говорящим мне: что́ же ты требуешь от нас такого, чего сама не в силах сделать! Мне становится стыдно, я стряхиваю свои заботы, отдаюсь моим малышам и бываю довольна, когда вижу, что он это понял. И таким образом между нами существует какая-то особенная связь, какая-то вечная безмолвная борьба и вместе с тем опасение, чтобы один не поймал другого в какой-нибудь слабости. У меня это опасение сознательно, у него инстинктивно. Чем мне укротить и победить его, если он опять одичает? Но он горд и счастлив, что отличается передо мною и товарищами, и, так как это полная и яркая личность, он и признает меня, и в то же время стоит на одной высоте со мною; я не смею слишком возвыситься над ним, и он не должен подметить во мне слабой струнки. В конце концов, я не знаю, кто кого больше воспитывает, он меня, или я его; во всяком случае, мы оба в трудной школе.

У одной моей знакомой золотое сердце, преисполненное доброты, особенно к бедным детям, и она принесла мне хороший костюм для моего героя. Задерживаю его после школы и передаю ему.

— Одна добрая дама шлет тебе это и желает, чтобы ты рос хорошим и честным мальчиком.

Он сильно смутился. Поглядывал исподлобья на платье, но не протягивал за ним руки.

— Бери же!

— Гм! — он засунул руки в карманы и, глядя вниз, слегка пристукивал ногою.

— Почему ты отказываешься? спрашиваю у него, и задаю себе вопрос, что с ним такое?

— Знает ли она, что я?...

Вижу, что его оскорбило мое добавление, досадую, что так выразилась, и снова не знаю, что мне делать с этим мальчиком. Наконец, решаюсь говорить правду.

— Видишь ли, я могла бы сказать тебе, что она не знает про твой грех, но я бы тогда солгала. Она знает. Но ведь я тебе говорила, что ангелы и люди радуются, когда грешник исправляется. Ты теперь ведешь себя хорошо, и я верю, что больше ты не сделаешь ничего подобного, я этому радуюсь, и та дама тоже, и чтобы ты видел, как она за тебя рада, она и послала тебе это платье, чтобы и ты порадовался. Она еще велела передать тебе, что ты можешь у нее обедать.

— Спасибо, я теперь могу обедать дома. Завтра мать выходит из больницы...

С этими словами он взял платье, поклонился, пробормотал: спасибо, и ушел, а я осталась и не знала, сердиться мне или смеяться.

На другой день прихожу в школу. Первый взгляд мой падает на место Смольчича, но оно пусто! — Мы уже молитву прочитали, смотрим — и он является. И как красив он в новом костюме, как уверенно и твердо идет на свое место, не обращая внимания на оживленное шушуканье, которым его встретили товарищи. Он холодно поклонился мне и сел, не принимаясь за свое обычное занятие, и я из этого вижу, что он еще не простил мне. Подзываю другого ученика, чтобы он вытер мне стол и доску, а Смольчич уставился в окно и сжал губы, словно собираясь свистать и доказать этим мне полное свое равнодушие.

Приступаем к делу. Осмотрела я своих учеников, опрятны ли они, чисты ли, потом иду к доске. — Платье мне немножко тесно; корсаж сдавил мне грудь, когда я писала на доске, и я отстегнула верхнюю застежку. Окончив, я поворачиваюсь к детям и замечаю, что Смольчич смотрит на меня как-то удивленно и с каким-то победным видом. Я говорю, объясняю, а он становится все беспокойнее. Я поворачиваюсь, осматриваю себя, нет ли чего на мне, но ничего не вижу. И опять я говорю дальше, а он на меня глядит все с большим негодованием. Наконец, решительно и с каким-то таинственным видом встает, подходит ко мне и, показывая на застежку моего корсажа, шепчет: застегнитесь!

Я не засмеялась, но овладела собою с трудом. Вежливо благодарю его за напоминание, застегиваю эту несчастную застежку, а он словно говорит мне: теперь я сделал тебе замечание, и мы опять можем быть друзьями,— поправляет стул, на котором лежали мои вещи, и потом с важным видом возвращается на свое место. Мне показалось, что только теперь он стал рад своему костюму, и впоследствии он мне признался в этом. Я его спросила, отчего он опоздал, и он ответил мне:

— Я пошел сначала в старом платье, а потом вернулся, чтобы одеть новое.

— Разве оно тебе понравилось?

— О, теперь оно мне нравится...

***

Один из моих малышей увлекся, заигрался, и не знает, о чем идет речь. Поручаю Смольчичу, чтобы он принес мне его игрушки, и он тащит мне через минуту маленькую оловянную лошадку, которую он конфисковал по моему поручению.

— Зачем ты носишь в школу игрушки, когда знаешь, что это запрещено? говорит Смольчич расплакавшемуся ученику, а сам с величайшим интересом разглядывает добычу, и ему словно жаль, что он должен отдать ее.

Мне не нравится этот жадный взгляд, и я быстро убираю лошадку в ящик, обещаю мальчику, что верну ему лошадку, если он опять будет внимателен, и продолжаю урок.

Когда мы собирались домой, то Смольчич, по обыкновению, запер ящик, положил ключ в шкаф, запер шкаф и сейчас же передал ключ мне, а я кладу его на шкаф. Место надежное, как мне казалось, потому что ребенок не может достать оттуда ключа, и я не думала, чтобы это могло-таки случиться.

На другое утро служитель ждет меня у входа и спрашивает, заперла ли я шкаф и ящик накануне. Он нашел их открытыми, видел, что в ящике лежат и деньги, и боится, не пропало ли чего-нибудь. Спешу сосчитать деньги — это были деньги, внесенные учениками, — все в целости. Перья, карандаши, все в том виде, как я оставила, и служитель успокаивается.

— Слава Богу, говорит, я уже боялся, что мне придется отвечать за пропажу. Но странно, что ничего не пропало, потому что я нашел перед шкафом стул, словно кто-то ставил его, чтобы достать ключ...

В ту же минуту мне вспоминается отобранная лошадка и взгляд Смольчича — его место пусто, а лошадки нет на месте.

Конечно, я не сомневалась в том, что дождусь еще чего-нибудь от Смольчича, и все-таки мне было грустно. Признаюсь, я воображала, что он уже не тронет больше чужого.

Во время большой перемены он поджидал меня у входа, как и всегда, когда хотел показать мне что-нибудь особенное. Смущенный, но решительный, сильным движением он протянул руку по направлению ко мне.

— Вот вам лошадка. Я ее нашел...

— Где?

— Здесь, у входа, — и он был совершенно спокоен и смел. Тут, продолжает он: когда я пришел, я даже не смотрел вниз, только почувствовал, что что-то у меня под ногою. Смотрю, а это лошадка. А — а — вчера вы ее положили в ящик.

— И ты удивился, не правда ли, что лошадка выпрыгнула из ящика?

— Да, может быть, это вы ее бросили. Простите, что я не был утром в школе, у меня голова болела.

— Постой, остановила я его, когда он хотел отворять дверь, я расскажу тебе, как сюда попала лошадка.

Смольчич старался сделать вид, что совершенно спокойно глядит мне в глаза, а я продолжала:

— Один из моих учеников вернулся с улицы в класс. Класс был отворен и пуст. Он знал, что ключ на шкафе.

— Гм, мальчик не достанет так высоко, вставил Смольчич.

— Но он подвинул к шкафу стул, стал на него, достал ключ, отпер шкаф, вынул ключ от ящика, потом отпер ящик и — украл лошадку. Он думал, что он один в школе.

— А кто же его видел?

— Тот, кто говорит: не укради и не лги, потому что это грешно и стыдно.

Оставляю его у двери и вхожу. Долгое время спустя, входит и он, смотрит на меня отчасти пристыженно, отчасти упрямо, и не принимается за свое обычное занятие. Не знаю, собирался ли он отомстить мне, или не решался.

А затем опять началась старая игра. Являлся он поздно, сидел, понурив голову, приносил небрежно сделанные или совсем не приготовленные задания, иногда всячески старался рассердить меня и сердился, что я делала вид, что ничего не замечаю. Правда, иногда мне приходилось довольно трудно, но я была уверена, что он, насколько я его поняла, ждет удобного случая, и терпеливо выжидала.

Долго, почти целый месяц.

Шла я в школу, в одно неприятное зимнее утро. Снег, мокро, скользко, так что я всякую минуту опасалась очутиться на земле, вернее, в грязи. Неподалеку от меня шел Смольчич, а в каком-нибудь шаге расстояния перед ним маленькая девочка. Вдруг девочка поскользнулась, упала и залилась громким плачем.

Смольчич подскочил к ней, поднял ее, подобрал ее сумку с книгами и, стараясь ее утешить, стал чистить ей платье. Как он вертелся около нее, как потом протянул к ней руку и бережно, почти галантно повел ее, это было только на него одного похоже!

Когда я подошла к ним, я не могла не похвалить его.

Давно уже не выглядел он так весело, как в эту минуту, и давно уже не глядел на меня так дружелюбно, и, когда мы пришли в школу, это был опять прежний учтивый и заботливый Смольчич. Опять ловил он каждый мой взгляд, каждое движение, опять придумывал, чем бы угодить мне. — Я поручила ему некоторые работы, как и раньше. Но — холодна к нему, и иногда мне кажется, что он чувствует это, и становится все аккуратнее и точнее.

Так шло дело до тех пор, пока однажды я не забыла школьного ключа дома. Для меня это большое неудобство, посылаю за ключами в другие классы, но ни один не подходит, и я сильно не в духе. — Смольчич глядит на меня долго, потом подходит ко мне.

— Не сходить ли мне за ключом? спрашивает он почти дрожащим голосом. Я разрешаю, и он мчится совершенно осчастливленный...

Когда он вернулся, то подал мне ключ, но на место не идет.

— Ну? спрашиваю я, а он наклоняется ко мне близко, близко и шепчет:

— Если бы я опять смотрел за ключом, — если бы вы опять клали его на шкаф, я бы больше уж не...

— Правда? Но ведь ты мне уже обещал это один раз...

— Больше уж нет... Мне так хотелось лошадку!.. И — прибавил он громче — я ее вернул!

— Хорошо; ты будешь все запирать, ключ опять будет на шкафу, решаю я, и Смольчич по-истине блаженствует...

И он сдержал свое слово, не поддается больше своему греху, не трогает чужого, вообще приблизился к обычному типу школьника, и все-таки остался таким своеобразным, таким независимым в своей покорности!..