— У меня, барышня, кто-то пенал украл, — заявил мне малыш, и крупные слезы закапали из его глаз...

— Не говори сразу, что у тебя «украли»; поищи, найдешь, сказала я и стала искать с ним вместе.

Но пенал как сквозь землю провалился. Нигде его нет! И жалобы с тех пор участились: то карандаш исчезнет, то ножичек, и ни одна вещь не находится.

Очевидно, что в моей школе завелся воришка, и, хотя это и не впервые, меня это смущает. Я уже питаю довольно теплое чувство к этому «ополчению оборванцев», и это чувство озаряет мою работу светом, мирит меня с жизнью, заставляет забывать о стремлении к тем неприступным горам, где так спокойно живется и мечтается. Но это — первая тучка на ясном небе, — и душа моя наполняется болью.

Я уже достаточно знакома с горестями и счастием каждого из моих учеников, всякий мне более или менее близок, а теперь — словно нависло над ними что-то черное, тяжелое... Над кем-то разразится?

А кражи все учащаются, я все более убеждаюсь, что вор очень искусен, потому что его никак не могут найти. Иногда мне хотелось бы, чтобы он так и не был найден!

Осматриваю их, думаю о всяком их движении и взгляде, караулю, обыскиваю карманы — ничего! Не знаю почему, но чем далее, тем чаще мой взор останавливается на Смольчиче, но он спокойно выдерживает мой взгляд.

И как он добр, почти изыскан в своем внимании. Обо всем заботится, ничего не забывает. Кафедра, стул и классная доска на его попечении, и всегда все чисто. Когда я прихожу, он мне докладывает, кто не приготовил урока, и кто неряшлив; он заботится о моей накидке, шляпе и перчатках и укладывает их с такою заботливостью, словно это нивесть какие драгоценности. Аккуратен, прилежен, и тем не менее... Когда я мысленно ищу вора, то мысли мои всегда направляются на Смольчича, и мне становится так тяжело.

По вторникам у меня урок после полудня, и это означает, что я должна вести моих малышей на лоно природы Божией и знакомить их с нею. Должна признаться, что для меня эта обязанность отнюдь не из приятных или легких. Некоторые из учеников все видят, но они словно помешаны на том, чтобы зараз увидеть и охватить все, что заметят, и, пока я говорю об одном, они уже около десятого, и в лучшем случае обращают внимание на то, что я говорю, только те, около которых я нахожусь. А глаза-то как у них блестят! Я вижу, что они горят желанием попрыгать, побегать по зеленой травке. Я разрешаю, и они приветствуют мое дозволение громким криком и разбегаются по всему лугу. Все, кроме Смольчича. Он остается около меня и с некоторым сожалением глядит на своих товарищей.

— А тебе разве не хочется к ним? спрашиваю я, а он отвечает с каким-то пренебрежением:

— А на что мне они?..

Когда мы возвращались в город, я направилась другою дорогою. Мальчики шли впереди, и мы уже были у конца дороги, ведущей в город. На углу стоял стол с навесом, а на столе местные и привозные фрукты. — Первые ряды моего войска уже прошли мимо торговки, как вдруг она бросается от своего навеса к моим ученикам. Произошло смятение, крик, затем из толпы выделяется мой Смольчич — да как пустится бежать, почти не касаясь земли, и в один миг его не стало.

А торговка рассказала мне, что тот мальчик, которого она заметила между учениками и хотела поймать, каждый день утром и вечером: «как разбойник, хватает у меня со стола, что́ попало, из фруктов. Как я ни караулю, он подкрадется и — глядь — на глазах моих схватит яблоко или апельсин — и наутек! Накажите его, пожалуйста, научите его быть честным, а я еще подам на него жалобу в полицию».

Я обещаю ей наказать Смольчича, только чтобы она не жаловалась в полицию, говорю, что вызову его отца и расскажу ему все, если же мой Смольчич еще что-нибудь у нее стащит, чтобы она мне сказала. Она успокоилась, а мы пошли домой тихо и печально, словно позор лежал и на нас.

На другой день, на третий и еще втечение нескольких дней место Смольчича в школе оставалось пустым, и в школе ничего не пропадало. Мальчики рассказывали мне, что видели его то тут, то там; торговка передала мне, что он издали запускает в нее каменьями. Два раза я посылала за его отцом, но никого не застали дома. В третий раз мои маленькие посланники застали самого Смольчича, но он вытолкал их самым бесцеремонным образом и пообещал еще побить их палкою, если они опять явятся...

А мне очень тяжело, и со всяким днем тяжелее становится на душе. Когда я выхожу из школы, мне кажется, что моя работа бесплодна, и я делаюсь очень недовольна сама собою. Я упрекаю себя в том, что мало обращала на него внимания, что недостаточно сблизилась с ним, — и, в конце концов, решилась пойти к нему сама.

С собою я взяла мальчика, который знал, где живет Смольчич, и он повел меня к нему. Шли мы только что проложенною вдоль берега дорогою, пока не пришли к низенькому домику. Мальчик остановился и показал дом, а сам войти не решался. Едва успела я сообразить, что он — один из моих избитых посланников, как дверь открылась, из-за дверей выскочил Смольчич и, не заметив меня, кинулся на мальчика.

— Ты опять явился? вскричал он и замахнулся на него рукою, но вдруг увидел меня, повернулся кругом и как стрела кинулся домой. Я бросилась за ним, но он захлопнул дверь перед самым моим носом.

Мое положение было довольно комично. Я стараюсь забыть, что эта энергичная особа — мой ученик, и, не желая делаться еще смешнее, если я уйду ни с чем, начинаю стучать в дверь.

— Входите! отвечает Смольчич.

— Как же я войду, если ты заперся на ключ!

Мне кажется, что оба мы смеялись.

— Ну, если не хочешь, то не отворяй. Только это не хорошо, что ты меня держишь за дверями. Я пришла узнать, почему ты не ходишь в школу?

Долгое молчание.

— Ты слышал, что я сказала.

— Слышал.

— Ну что же?

— Вы бы меня побили...

— Я?

— Не вы, а служитель.

— А разве ты не заслужил наказания?

Снова молчание.

— Послушай, Смольчич, ты все-таки мог бы впустить меня посидеть, у меня нога болит.

Тишина.

Наконец — я уже было собралась уходить, как дверь отворилась. Я вошла в темную, низкую комнатку и чуть не наступила на пару маленьких ребятишек, которые недалеко от двери сидели на полу и испуганно глядели то на Смольчича, то на меня. А он как-то механически вертелся около единственного стула, сбрасывая с него Бог знает какие-то тряпки, наконец вытер его и подвинул ко мне.

Сажусь и гляжу кругом себя. — Но бедный люд повсюду живет одинаково. Маленькая комнатка, в углу — печь, одна кровать, небольшой стол, хромой стул, странный запах, по углам — кучи тряпья, на которых спят дети, две-три картины по стенам и обыкновенно разбитое зеркало — то же было и здесь. И все-таки здесь что-то иное, не так, как всюду. Ведь здесь, среди этого хлама, стоял Смольчич, такой сильный и самоуверенный, почти надменный, и, засунув руки в карманы, глядел на меня, словно говоря: да, это я, я выражаю тебе свою милость и благоволение. И от этой маленькой крепкой фигурки словно разливался во все стороны какой-то дивный, сильный свет, в котором она еще более выделялась.

— Это твои братья? спрашиваю, а он только кивнул в ответ головою, наклоняясь и вытирая им нос знакомым нам полотенцем.

— Ты один дома?

— Да. Сестра на фабрике, отец и два брата на работе, а крестная полощет белье на реке.

— И тебе не страшно?

— Чего же мне бояться?

— А если придет — какой-нибудь злой человек и что-нибудь утащит?

— О, я б ему показал... Он словно вырос, радуясь при одной мысли, как он разделался бы с тем, кто решился бы посягнуть на их достояние.

— И хорошо бы сделал, говорю я, — пусть не трогает чужого.

Теперь он меня понял. Он смутился и, не зная, что делать, подсел к братьям и, словно не обращая на меня внимания, стал играть с ними.

Наконец, я встаю.

— Спасибо тебе, говорю, что пустил меня отдохнуть. Нога у меня сильно болит.

— Зачем же вы приходили? спрашивает он так же холодно и грубо, как тогда, когда мы увиделись впервые, и снова я в смущении перед этим мальчиком.

— Так уж... В школе ты мне нужен. Все теперь идет плохо. Мой стол весь в пыли, ученики не приносят своих работ...

— Знаю, знаю, живо подхватил он. Я все осматривал еще до вашего прихода.

— Да, а вот теперь и некому.

— Если бы только меня не наказывали!.. заметил он, уставившись вниз.

— Конечно, я должна была бы тебя наказать, но потом я забыла бы об этом. Ты знаешь, что я должна. За хорошее я хвалю, за дурное наказываю. Тебе было бы неприятно, если бы я не похвалила тебя за хорошее поведение, и ты сам сказал бы, что я плохо делаю, если бы не наказала тебя за дурное. Правда?

— Гм! пробормотал он и молча проводил меня до дороги.

— Ну, что же, придешь?

Он что-то пробормотал и вернулся домой.

———

Пришел он, только не в школу. В течение нескольких дней кружил он вокруг нее, как ястреб над добычею. Всякий раз, как я приходила или уходила из школы, я видела его стоящим или сидящим где-нибудь на краю тротуара, и с книгами в руках. Дни стояли хорошие, окна были открыты, и однажды я услышала, что кто-то кашляет под окном. Я знала, что это он, и начала рассказывать как будто бы для детей, а на самом деле «за окно», как люди почитают того, кто раскаивается в своем грехе и исправляется, и как стыдно стараться избегать заслуженного наказания.

Когда я кончила, он закашлял опять, словно желая подтвердить, что он слышал меня и понял. Сама тронутая и взволнованная, я чувствую, что надо пользоваться моментом, и выхожу на двор. И, действительно, под окном притаился мой Смольчич. Глядит на меня, но не двигается, словно он каменный. Подхожу к нему, беру его за руку.

— Идем в школу, — зову его, как можно мягче, но он остается безгласен и неподвижен.

— Почему ты не хочешь? продолжаю я. Я не могу избавить тебя от наказания, но это пройдет. Мы забудем, а Бог тебя простит и благословит, если ты не будешь брать чужого. Я ведь тоже иногда делала такое, чего не следовало...

Теперь он зашевелился, поглядел на меня изумленно и почти счастливо, а я продолжала:

— Да, и всякий раз бывала наказана. И всегда наказание было для меня легче тогда, когда его назначали мне люди, чем тогда, когда меня наказывал Бог.

— А что вы делали плохого? спросил он меня и наклонился, словно желая прижаться ко мне.

— Гм... Всего было! — Не думаю, чтобы когда-либо была я более смущена, чем тогда, когда пыталась исповедоваться своему грешному ученику, не имея времени ни взвесить своих прегрешений, ни подумать о них. Под ясным Божьим небом пред этою детскою душою моя казалась мне такою черною...

Рассказываю про пороки, обычные у детей, а он слушает меня с жадностью, но под-конец все с бо́льшим нетерпением.

— А красть не крали?

— Нет, то есть, — прибавляю, заметивши, что он опять сильно приуныл, — один только раз. У моего брата была хорошенькая шкатулочка, а в ней много, много всяких картин.

— И вы украли?

— Гм! Да! один раз.

— А потом?

— Потом мне досталось за это. И поделом! Зачем я брала чужое! Потом я просила у него прощения, и опять все пошло хорошо.

— А ты не слышишь, как шумят? Вот беспокойные-то! говорю я, словно только что заметила крик и гвалт моих учеников, потому что я уже не знала, что бы мне еще придумать, и какой из моих грехов должна была бы я исповедовать дальше.

— Мне нужно идти в школу. А ты?

Он ничего не ответил, но встал и пошел за мною, и когда мы входили в класс, я и он, столь приниженный и все-таки гордый и решительный, воцарилась мертвая тишина. Мне пришлось продолжить начатый рассказ, напомнить моим ученикам, что некрасиво и неблагородно смеяться над тем, кто будет наказан. — Потом служитель отвел Смольчича, чтобы наказать его в передней — мой Смольчич при этом не издал ни малейшего звука,2 только вернулся бледный, как стена, на свое место, а я продолжала урок.

Перед тем как уходить домой, я дала Смольчичу новое почетное поручение. Он будет собирать деньги, которые ученики принесут в уплату за ученье, и будет запирать на ключ мой ящик. Ошиблась я, или действительно на глазах у него показались слезы?..