Герцогиня Падуанская составляет третью пьесу, написанную по той теории искусства, которую формулировал сам Оскар Уайльд. В майской книжке Fortnightly Review помещена любопытная статья Джона Хэлкина о пьесах Оскара Уайльда. Автор, между прочим, отмечает одну характерную черту. «Как драматург, Уайльд был скорее подражатель, чем оригинальный писатель. Подражательная способность у Оскара Уайльда достигала почти гениальности. Он удивительно тонко чувствовал чужой стиль. И если бы Оскар Уайльд желал, из него вышел бы гениальный подражатель, как Чаттертон или Симонид»32. Герцогиня Падуанская является лучшим доказательством удивительной подражательной способности Уайльда. Автор в совершенстве овладел манерой, языком и мировоззрением, так называемой, Елизаветинской плеяды драматургов (т. е. той школы, во главе которой стоит Шекспир). Для подтверждения мне достаточно привести несколько стихов:

(т. e. «Ты говоришь об убийстве! Убийство голодно и требует еще жертв. Смерть, брат его, не удовлетворена. Она бродит по дому и не уйдет до тех пор, покуда не будет иметь товарища»).

Совсем иным является нам Оскар Уайльд в комедиях, имевших колоссальный успех при жизни автора до 1895 г., снятых потом со сцены и возобновленных в последнее время: «Веер лэди Уиндермир», «Неинтересная женщина», «Образцовый муж» и «Важность быть откровенным». Диалог в этих комедиях сверкает. Каждая сцена, каждый монолог блещет парадоксами, облеченными в удивительную форму. Действующие лица очерчены великолепно, в особенности это относится к «вариантам» князя Павла, как лорд Иллингуорт (в А Woman of no importance). Оскар Уайльд выводит тот мир, в котором вращался все время, т. е. высшую родовитую аристократию. Насколько средние классы в Англии сохранили еще всецело ту энергию и силу, какой обладали 250 лет тому назад, когда впервые померились при Морстон-Муре с войсками Карла I, настолько же старая титулованная аристократия выродилась. К счастью для англичан, она не может теперь играть важной роли в истории страны. Лорды, имена которых связаны с наукой, с политической или промышленной жизнью страны, за самыми ничтожными исключениями, новые пэры, поднявшиеся из рядов средних классов. Родовитые лорды, имена которых фигурируют в шекспировских хрониках, большею частью, если появляются перед публикой, то только как герои невероятно скандальных процессов. Таков, напр., недавно скончавшийся лорд Англези, который был тенью Оскара Уайльда. И в этот мир самодовольных тупиц и дегенератов судьба бросила блестящего, высокоталантливого художника! Не смотря на апологию «греха», которую писал Оскар Уайльд; не смотря на то, что в остроумном очерке, озаглавленном «Pen, Pencil and Poison» (Перо, карандаш и яд), он любовно пишет биографию некоего Томаса Грифрита Уэйньюрайта (Wainewright), который писал любопытные статьи, рисовал и был еще отравителем, — в комедиях своих автор De Profundis является защитником буржуазной морали. Так, например, в комедии «А Woman of no importance» миру, законодателем которого является лорд Иллингуорт, противопоставляется молодая американка мисс Эстер Уорсли, излагающая кодекс пуританской морали. Мы видим здесь женщин, требующих, чтобы с ними обращались, как с редкой и ценной игрушкой. «Идеальный мужчина, — говорит светская дама миссис Оллонби, — должен говорить с нами, как с богинями, и обращаться, как с маленькими детьми. Он должен отказывать нам во всех серьезных просьбах и обязан охотно исполнять каждую причуду. Он должен поощрять в нас капризы и запрещать нам иметь миссии. Он должен сказать всегда больше, чем чувствует, и постоянно чувствовать больше того, что говорит». Лэди Хенстэнтон. — Но как он может одновременно делать и то и другое? Миссис Оллонби. — Идеальный мужчина никогда не должен ухаживать за другими хорошенькими женщинами. Это показывало бы, что у него нет вкуса, или внушило бы другим мысль, что у него слишком много вкуса, и т. д.33 И вот выступает молодая пуританка. «Мы пытаемся построить жизнь на лучшем, более справедливом и чистом фундаменте, чем тот, на котором держится жизнь здесь. Все это кажется вам странным, но так ли? Вы все, английские богачи, не знаете смысла жизни. И как вы можете знать? Вы изгоняете из своей среды всех кротких и добрых. Вы глумитесь над простыми и чистыми. Все вы живете на счет других, и при помощи чужого труда. И, тем не менее, вы смеетесь над самопожертвованием. Если вы швыряете хлеб беднякам, то только для того, чтобы успокоить их на время. Не смотря на блеск, на любовь к искусству и на все богатство, — вы не умеете жить. Вы не подозреваете даже, что не умеете жить. Вы любите только такую красоту, которую можно видеть и тронуть руками; такую красоту, которую можно разрушить. И вы разрушаете ее. Вы ничего не знаете о высшей красоте жизни. Вы утеряли ключ к ней. О! ваше английское общество кажется мне пустым, эгоистичным, глупым. Оно закрыло глаза и заткнуло себе уши. Оно напоминает прокаженного, выряженного в пурпур. Общество ваше сидит, как труп, который вызолотили. Все оно ложно». Молодой пуританке говорят о лорде Генри Уэстоне, который хвалил ее. «Лорд Генри Уэстон? — отвечает Эстер, — я вспоминаю его, лэди Хенстэнтон. Человек с отвратительной улыбкой и отвратительным прошлым. Его приглашают всюду. Без него не обходится ни один обед. А те женщины, которых он погубил? От них отвернулись. О них никогда не говорят. Встретив их на улице, вы отворачиваетесь. Я не жалею о том, что они наказаны. Пусть каждая согрешившая женщина будет наказана. Это справедливо. Но почему страдают только одни они? Если мужчина и женщина согрешили, пусть их обоих изгонят в пустыню, чтобы они там любили или ненавидели друг друга. Следует заклеймить обоих. Зачем же накладывать печать на женщину, а мужчину избавлять от наказания? Не следует иметь один закон для мужчины, а другой для женщины. Вы в Англии не справедливы к женщинам. А до тех пор, покуда вы прощаете мужчине проступок, за который осуждаете женщину, — от ваших глаз будут скрыты Правда, этот огненный столб, и Неправда — этот столб облачный». Такие монологи часто произносят в английских шаблонных пьесах добродетельные герои и героини в белокурых париках. Несколько странно только встретить требование, чтобы «согрешившая» женщина была наказана, в пьесе, вышедшей из под пера автора, который написал «Intentions» и «The Soul of Man!» В комедии «Веер лэди Уиндермир» мы опять видим отстаивание кодекса морали, против которого даже суровая Mrs Grundy ничего не может возразить. То же самое мы видим в «Идеальном Супруге» и в самой лучшей комедии Оскара Уайльда в «The Importand of Being Earnest». Джон Хэнкин, автор упомянутой уже статьи в «Fortnightly Review», дает любопытное объяснение этого явления. «В действительности, Оскар Уайльд презирал театр, — говорит Хэнкин. — Он был прирожденный драматург в том смысле, что обладал некоторыми ценными талантами, необходимыми автору, пишущему для сцены. Но Уайльд стал драматургом не по убеждению, как Ибсен или Бернард Шоу. Ибсен писал театральные пьесы не потому, что этот род литературы оплачивался в Норвегии очень хорошо. Напротив, пьесы оплачивались плохо. Ибсен писал драмы потому, что эта форма непреодолимо влекла его. Бернард Шоу пишет пьесы потому, что считает сцену самой лучшей кафедрой. Отношение Уайльда к сцене совсем иное, — продолжает Джон Хэнкин. — Он откровенно признавался, что пишет «для рынка». Уайльд писал комедии, потому что за это платили очень хорошо. Без сомнения, он вкладывал в свои произведения частицу своего я. Истинный талант иначе не может. Но никогда еще художник с талантом такого калибра, как у Оскара Уайльда, не вкладывал в свои произведения так мало своего я. Комедии Уайльда шли навстречу запросам рынка... Уайльд любил роскошь, а ее нельзя иметь даром. И если художник желает немедленно получить большой доход, ему обыкновенно приходится поступиться многим. И Уайльд поступился. Он присмотрелся к тому, за какой товар платят деньги другим драматургам, с презрением, хотя внимательно изучил товар, понял секрет его фабрикации и изготовил по образцу. Единственная пьеса, написанная по убеждению — Саломея; но ее именно Оскар Уайльд написал не для сцены. Когда он работал над пьесой, то не знал, будет ли она когда-либо поставлена. Но когда Сара Бернар шутливо раз спросила Оскара Уайльда, почему он не напишет для нее пьесу, — поэт послал ей Саломею34. В этой пьесе талант Уайльда развернулся свободно. Автор писал, чтобы доставить наслаждение себе, а не антрепренеру. Вот почему Саломея — лучшая драма Уайльда. В комедии The Importance of Being Earnest тоже в значительной степени отразился темперамент Оскара Уайльда; но комедия эта — только шутка, хотя поразительно красивая. Впрочем, судя по всем данным, Оскар Уайльд и к этому детищу относился так же презрительно, как и к остальным комедиям... Да, Уайльд презирал драму вообще и она отомстила за себя, — говорит Джон Хэнкин. — При его таланте писать диалоги; при его умении очерчивать характеры и удивительном понимании сцены, — Оскар Уайльд мог бы стать замечательным драматургом, если бы отнесся серьезно к работе; но он не хотел этого. И в результате следующее. В век Ибсена, Гауптмана, Стриндберга и Брие — Уайльд довольствовался тем, что писал комедии, как Сарду, и думал, как Дюма-сын. Уайльд взял сцену в таком виде, в каком нашел ее и писал только «хлебные пьесы». Не последний грех английского театра конца прошлого века то, что для яркого таланта Уайльда не нашлось применения. Талант этот растрачивался даром»35.