Целью моею не было говорить о произведениях Оскара Уайльда вообще. Мне хотелось только указать на искания им «смысла жизни». Высокоталантливый автор пришел к мрачным выводам, так как в первых же произведениях своих отвернулся от жизни и создал себе вместо нее призрак. Одной из причин, почему Оскар Уайльд сделал это, нужно считать неприемлемость для сколько-нибудь чувствительного человека той «географической среды», в которую судьба поставила высокоталантливого художника. Чтобы жизнь приобрела смысл для индивидуума, необходима наличность двух условий: должна быть индивидуальность, а затем возможность проявить ее. Когда я говорю об индивидуальности, то имею в виду не только зоологическую особенность, именуемую талантом. Индивидуальностью будет любимый живой труд, в который человек может вложить свое я. Человек, не имеющий труда, который его всецело захватывает, будет или проклинать свое существование, или искать выход в эксцессах (напр., эротических). Термин «мещанин» очень неудачен; но, конечно, самый важный признак, отличающий «мещанина» от «не мещанина» тот, что один делает всю жизнь работу, которую проклинает, тогда как другой находит живое дело, захватывающее его всего. В этом отношении герой нашумевшего романа г. Арцыбашева типичный мещанин, так как, будучи письмоводителем, вряд ли может вложить свое я, выразить свою индивидуальность в труде. Но одной индивидуальности мало, чтобы жизнь приобрела смысл. Необходима наличность таких внешних условий, чтобы индивидуум имел возможность проявить свою индивидуальность. Другими словами, необходима наличность таких политических и социальных условий, при которых индивидуальность не душилась бы. И мы приходим снова к старому вопросу, от которого напрасно старается нас отодвинуть метафизика. Любопытно, что у современных беллетристов, доказывающих неприемлемость жизни вообще, можно найти только факты, доказывающие неприемлемость русской жизни. Возьму наудачу несколько выдержек из второго тома рассказов г. Сергеева-Ценского. «В офицерском собрании играли в «дурака с Наполеоном». Было четырнадцать рангов дурака, пять колен Наполеона и Наполеон. Играла канцелярия полка: заведующий хозяйством, казначей, два адъютанта. Нужно было двадцать раз оставить дураком кого-нибудь одного. Этот один становился Наполеоном. Сделать это было трудно: начали играть в сентябре, теперь шел декабрь, — не могли кончить». Описание такой жизни производит на человека, живущего в Англии, более страшное впечатление, чем ужасы дантовского ада. Это — ключ к пониманию таких типов, как Бабаев. Или вот еще выдержка. «Казарма была огромная, окнастая, — тысяча пудов над головой. В толстые стены всосалось насилие, и чудилось, что это оно выступает на штукатурке в пятнах плесени». Или вот еще. «Казалось, что это яркие крики врывались в окна лавок, а не тяжелые камни. Звенели осколки стекол, осыпая мостовые. Пьяный дождь осколков, без которого не мыслима толпа. Толпа — пьяна, это ее право — быть пьяной от запаха множества тел... А ночью захлестнуло дома окраин, ночью насиловали и душили женщин, издевались над детьми, резали взрослых. Ночь была мягкая и густая, и в нее яркими зигзагами врывались одинокие крики, рожденные глазами близкой смерти. Тревожно хлопали выстрелы то здесь, то там, и собаки лаяли и выли далекие, но казавшиеся близкими, белыми в темноте, как огни фонарей на шоссе, ночью»36. Можно ли поднимать вопрос о «смысле жизни» при наличности такой географической среды?

Я позволю себе кончить статью одним сравнением. Когда возникает старый и вечно новый вопрос о смысле жизни, мне представляется поезд, стремительно мчащийся вперед. Во всех вагонах темно. Пассажиры, запертые в вагонах, доподлинно знают, что где-то впереди разрушен мост и что весь поезд рано или поздно, в какой именно момент неизвестно, полетит в страшную пропасть. Все, кроме пьяных и безумных, знают, что остановить поезд нет никакой возможности. Но не все пассажиры однако реагируют на сознание неминуемого. В первом вагоне кромешная тьма. Воздух удушлив и сперт. Пассажиры потеряли разум от ужаса. Одни забились под диваны и каждое мгновение видят страшное падение поезда в пропасть. В отчаянии они взывают к машинисту, который будто бы ведет поезд, хотя у них нет никакого доказательства, что этот машинист существует. Они доподлинно знают, что впереди пропасть, и что поезд стремительно несется к ней. И пассажиры от ужаса потеряли всякое человеческое достоинство. Одни напились и воют, как звери. Другие стараются хоть на мгновение уйти от сознания гибели в мерзком вожделении и в грубом сладострастии. Иные строят безумные гипотезы на счет машиниста. В другом вагоне такой же мрак и такая же удушливая атмосфера. Но там ужасов еще больше. Несколько пассажиров, нащупав в темноте съестные припасы, забрали их себе. Эти пассажиры выбрали себе самое лучшее отделение в вагоне, удобное и теплое. Остальные пассажиры обращены в рабов. И положение их еще горше от того, что потеряли свое самое дорогое — человеческое достоинство. В третьем вагоне опять мрак и опять отчаянье. И тут в темноте слышатся дрожащие от страха голоса. «Зачем нам думать о действительности? Наше воображение работает. Создадим же себе мысленный мир, полный солнца, тепла и ярких красок. В него мы уйдем от страшной действительности». И дрожащие от страха пассажиры, говорящие это, забывают, что кто-нибудь должен их кормить в то время, как они будут носиться в своем призрачном мире. И мы переходим в следующий вагон. Здесь раздаются спокойные, сильные, мужественные голоса. «Господа, поезд несомненно мчится в пропасть. Машиниста на нем нет. Этот факт следует точно уяснить себе. Но что нам, если мы станем в отчаянии рвать на себе волосы! Давайте лучше устраиваться хорошо и удобно. Мы многое можем сделать. Прежде всего тут должны быть кнопки, нажав которые мы откроем окна. Больше всего безумит человека мрак. Все мрачные легенды о враждебных силах сложены первобытным человеком, дрожащим от страха в темноте». И пассажиры, говорившие так, стали искать в темноте, нащупали кнопки и открыли окна. Яркий солнечный свет хлынул в вагон и разогнал ужасы, навеянные мраком. «Смотрите, как прекрасно все кругом, — продолжали спокойные пассажиры. Страха смерти не должно быть. Мы не почувствуем, когда полетим в бездну. Не следует думать только о себе. После нас будут мчаться еще, еще и еще пассажиры. Мы можем многое сделать для них. Мы можем научить их быть мужчинами, а не трусливыми рабами. В вагоне нашем и других — много припасов, много прекрасных книг, музыкальных инструментов, хорошего и удобного платья. Хватит на всех. Необходимо только, чтобы никто не захватывал больше, чем ему нужно самому. Прежде психологи делили людей на добрых и злых, мудрых и безумцев, сильных и слабых, чистых и порочных, верующих и атеистов. В сущности же люди делятся только на причиняющих другим радость и на причиняющих другим страдания. Будем устраиваться. Постараемся, чтобы число первых увеличилось, а чтобы вторых удалили из вагонов. Тогда действительность не будет пугать». К несчастью, l’homme est le seul animal, qui ne sache pas vivre!