Естествоиспытатель или географ очеркнули бы карандашом эти слова Уайльда. Почему средневековая естественная история, или путешествие сэра Джона Мандевилля, описывающие то, чего не было, более красивы и более интересны, чем аналогичный труд, в котором «рабски копируется жизнь?» Оскар Уайльд, перечисляя фантастических животных, имеет в виду, конечно, естественную историю «фратье Бартоломео», монаха XV века. У меня как раз теперь под руками старинный перевод этой книги. (Bartholomew or Berthelet. Bartholomeus de Proprietatibus Reruni. Translated into English by j. Trevisa. In aedibus T. Bertheletti, London 1535). Я вижу «великолепные», по определению Уайльда, рисунки, приложенные к книге: тут аист, связавший свою шею в цифру 8; делающий «истину» крокодил, с бесконечно длинным, голым, как у крысы хвостом; крылатый хамелеон, похожий на овцу; пантера с четырьмя языками; феникс и пр. «Дракон, — читаю я, — величайшая из всех змей. Часто он выползает из своего логовища и поднимается в воздух, и воздух тогда приходит в движение от полета, и море от ядовитого дыхания вздувается горой. И у дракона на голове есть гребень; рот же у чудовища небольшой. И дышит он поэтому порывисто, и далеко высовывает язык. И зубы у него, как у пилы. И сила у дракона не только в зубах, но еще и в хвосте. Последним дракон жалит, хотя укол не так ядовит, как укус змей. И дракон убивает, кого только встретит. И даже слон не защищен от дракона. Дракон прячется возле того места, мимо которого идут слоны, сплетает им ноги своим хвостом, валит на землю и убивает. Дракон имеет двадцать локтей в длину. Часто четыре или пять драконов сплетаются хвостами, поднимают вверх головы и так плывут через реки или моря в поисках за лучшей добычей. Драконы убивают слонов, потому что чувствуют постоянную жажду, а кровь у слонов прохладная. Дракон всегда хочет пить, так как не может найти достаточно воды, чтобы залить свою палящую жажду. Вот почему он и раскрывает пасть против ветра, чтобы хоть немного охладиться таким образом. Дыхание у дракона такое горячее, что он зажигает иногда воздух, вот почему и кажется, что он дышит огнем. Иногда он дыханием выпускает вонючие пары. Воздух бывает тогда отравлен, что порождает чуму... Все ядовитые гадины не любят и уползают, зачуяв запах жира дракона. Тот же жир, если его смешать с медом, исцеляет слепоту... В мозгу дракона зарождается камень драконтий (Dracontias); но следует брать его только из живого животного. Ибо, если дракон издыхает раньше, чем драконтий вынут, твердость его исчезает одновременно с дыханием. Дракона усыпляют различными снадобьями, а потом вынимают камень... Мясо дракона цвета стекла и утоляет жажду, если поесть его. Вот почему эфиопы, живущие в стране, где солнце палит, охотно едят драконятину... В Македонии водятся ручные драконы; они так кротки, что женщины выкармливают их там грудью. Дети там играют с драконами, садятся на них верхом и треплют их, как собак. Глазные яблоки драконов — драгоценные камни — сверкают, как огонь. Африканцы утверждают, что драконы появились от неестественного скрещивания орлов с волчихами. В Фригии голодные драконы поступают так. Они поворачиваются на запад, раскрывают широко рот и силою своего вдыхания втягивают летающих птиц. Драконы берегут свое здоровье, для чего едят дикий латук, причиняющий им рвоту. Яблоки же действуют на них, как яд»20. Не менее удивительные вещи наш естествоиспытатель знает и про самых обыкновенных животных. Коза, напр., дышит не ноздрями, а ушами. «Горячая кровь козла смягчает камень адамант, которого не берет ни огонь, ни железо... Козы околевают, если полижут мед. Некоторые козлы имеют на голове между рогами отверстие канала, идущего прямо в печень животного. И если это отверстие залепить воском, животное задохнется». Детская наивность естественной истории Бертелета имеет, без сомнения, известную прелесть; но Оскар Уайльд говорит об увлекательности вымысла, противопоставляя его скучной действительности. Естествоиспытатель или врач скажут, что рассказ о фагоцитах, борющихся с бактериями, попадающими в кровь дает больший простор воображению, чем все рассказы о драконах и фениксах, взятые вместе. Действительность только тогда сера и бесцветна, когда мы не умеем наблюдать. Отличительное свойство человеческого ума то, что ему легче выдумать гипотезу, чем заметить обыкновенные явления и поставить их в причинную связь. Возьмем дальше путешественников, которыми увлекается Оскар Уайльд и признает, что только их можно еще читать. Это, прежде всего, сэр Джон Мандевилль, автор XIV века, описавший свои путешествия по Турции, Армении, Tapтарии, Персии, Сирии, Аравии, Египту, Ливии, Эфиопии, Халдее, «Армазонии» и Индии. Путешествия заключают ряд совершенно невероятных приключений. Автор видел феникса, стержень пера которого имеет две ладони в ширину, драконов, усыпляемых в Эфиопии звуками песен. В Индии он видел другой способ ловить тех же чудовищ. «Индийцы берут плащ алого сукна, пишут на нем золотом заклинание и кладут у входа в логовище дракона, который от этого впадает в глубокий сон. Тогда индийцы отрубают дракону голову топором и выковыривают глаза, в которых находятся драгоценные камни, обладающие неисчислимыми волшебными свойствами. Не раз случается, — повествует Мандевилль, — что дракон притворяется только спящим. Он хватает подошедших к нему индийцев, волочит в свою берлогу и пожирает. И дракон при этом приходит в такую ярость, что гора над берлогой содрогается». Мандевилль видел своими глазами в Индии борьбу орлов с драконами. Историческая критика давно уже доказала, что путешественника сэра Джона Мандевилля не было, а был французский компилятор Жан Бургонский, он же Жан Бородатый (Jean à Іа Barbe). Он брал рассказы о путешествиях Марко Поло, Жака Битри и монаха Одорика Порденонского, ставил в них свое я и придумывал невероятные приключения, поражающие только выдумкой, но не красотой (как, наир., приключения Синбада Мореходца). Там, где знаменитый венецианский землепроходец говорит по наслышке (продавая за то, что купил) — Жан бородатый или сэр Джон Мандевилль говорят не только утвердительно, но и как очевидцы. Марко Поло, напр., передает рассказ, циркулирующий при дворе богдыхана про гигантскую птицу «рук» или «рух», прилетающую периодически к берегам Занзибара21. Мандевилль сообщает, что он сам убил эту птицу и дает подробные описания ее перьев, клюва и лап. Без сомнения, воображение и фантазия — одно из наиболее дорогих человеку качеств; но неужели только выдумка в состоянии окрылять фантазию? Неужели для работы воображения необходимо прежде всего оторваться от действительности, как от чего-то серого и бесцветного? Если бы Оскар Уайльд поговорил с географом, то услышал бы рассказы про действительные приключения, поражающие воображение сильнее, чем все повествования Мандевилля. Взять хотя бы несчастную американскую экспедицию капитана Делонга, отправившегося в начале восьмидесятых годов к северному полюсу. Его корабль Жанета потерпел крушение. Экипаж добрался до пустынного берега Сибири и, напрягая последние силы, дошел до устьев Ялы, где, по карте, значилось поселение. К несчастью, карта генерального штаба сообщила неверный факт. Экспедиция отправила двух самых сильных и энергичных товарищей на юг чтобы искать там людей, а сама осталась зимой, в 60° мороз, в палатке, у устья реки. Провизии у них было на четыре дня. И вот через три дня два американца, оборванные, измученные голодом и утомительными переходами, добрались до становья тунгусов, где находился в то время выехавший из Верхоянска улусный писарь (большое начальство по тамошним местам). И тут произошла трагедия. Напрасно американцы по-английски, по-французски и по-немецки объясняли, что они оставили товарищей, которые погибнут от голода, если к ним сейчас не придут на помощь. Рассказов никто не понял. Американцы тогда прибегли к языку знаков. Они предлагали деньги, отдавали оружие. И тунгусы поняли, что необходимо ехать немедленно на север с провизией. Но тут вмешался улусный писарь. Он слыхал про «крамолу» и про то, как люди выслуживаются, ловя ее. И писарь Кузьма объяснил тунгусам, что это и есть крамольники, которых нужно сейчас же связать и повезти к начальству на юг, в Верхоянск. Робкие тунгусы не посмели ослушаться писаря. И, когда американцы поняли, что их хотят везти на юг, что это займет дней десять, и что, значит, в это время экспедиция погибнет, — они пришли в отчаяние. Сильные духом и телом моряки, видавшие много раз спокойно смерть лицом к лицу, плакали, рвали себе волосы, падали к ногам Кузьмы; но их скрутили и повезли в Верхоянск. Там были политические ссыльные, которые перевели слова моряков. Исправник в тот же день нарядил экспедицию к устьям Ялы; там нашли товарищей Делонга, но мертвыми. Они погибли все от голода, поклявшись на библии, что лучше умрут, чем прибегнут (как это было в некоторых полярных экспедициях XVIII в.) к людоедству. Трупы лежали босые, так как мокасины были съедены матросами. А дневник, веденный Делонгом до самой смерти! Трудно представить более трагическое! Человеку со слабыми нервами лучше не браться за эти ужасные по своей простоте строки. И в то же время этот дневник мирит человеконенавистника с людьми, свидетельствуя о том, как много силы, благородства и красоты в душе «сынов Прометея». Географ мог бы рассказать Оскару Уайльду также про то, как Роберт О’Хара Берк и Уилс пересекли в 1860—61 г. Австралию, и как первый путешественник погиб от голода не обратном пути. Наиболее расцвеченные выдумки Мандевилля кажутся бледными и неинтересными в сравнении с действительностью. «Воображению есть место только тогда, когда человек отрывается от реальной жизни». Оно, будто бы, дает возможность мысли заглянуть «по ту сторону бытия». В лучшем случае, результатом таких экскурсий бывают стихи в роде:

Человек, привыкший к точному мышлению, скептически только пожмет плечами, когда ему говорят об экскурсиях «по ту сторону бытия». Он придает громадное значение воображению, но научному, помогающему мысли перелететь через пропасть, разделяющую две категории тщательно проверенных явлений. Приведу старый пример подобного научного воображения. В 1628 г., когда появился трактат Гарвея о кровообращении, микроскоп представлял еще совершенно грубый инструмент; в силу этого, так называемые, капиллярные сосуды были совершенно неизвестны. Только после смерти Гарвея, когда микроскоп был усовершенствован, Мальпиги сделал ряд великих открытий. И вот Гарвей при своих исследованиях пришел к заключению, что кровь идет из сердца в артерии, а потом через вены возвращается в сердце. (До него полагали, что артерии переходят в нервы, что в них движется кровь, смешанная с воздухом по тому же закону, как вода в море, т. е. что есть приливы и отливы крови и пр.). Гарвей не знал, как кровь из артерий переходит в вены, и не мог знать, так как соединительными каналами являются капиллярные сосуды, которые не были еще тогда открыты. Но Гарвей тщательно исследовал движение крови по артериям и венам и пришел к заключению, что это один процесс. Творческое воображение помогло его мысли перенестись через пропасть, через которую мост был перекинут впоследствии. Это — один из наиболее классических примеров, доказывающих необходимость и важность научного творческого воображения.