В этой статье я не хочу выяснять литературной физиономии Оскара Уайльда в целом. Мне хотелось бы только отметить искания его смысла жизни. Искания эти мы найдем в целом ряде сонет, комедий, романов, диалогов, сказок.

Существует громадная литература, не приемлющая настоящего. Она ищет идеальную жизнь или в будущем, или в прошлом. В Англии недавно только умерла писательница, всю свою жизнь доказывавшая, что действительность лишена смысла, пошла и убивает всякую индивидуальность. Я говорю о Луизе де-ла-Рамэ, писавшей под псевдонимом «Уида». Пред нами эксцентричная фигура с «grand grain», если не безумия, то большого чудачества. Около тридцати лет Уида прожила за пределами Англии, главным образом в Италии. Так как писала Уида очень много (оставила она около 40 романов, несколько театральных пьес и три книги критических очерков), а произведения ее покупались нарасхват, то она получала большие деньги. Но средства эти тратились на эксцентричные предметы, как, например, на сооружение великолепных мавзолеев из мрамора на могилах многочисленных любимых собак. И в результате то, что последние годы жизни Уиды прошли в крайней бедности. Когда бесчисленные поклонники романистки узнали случайно, что живет она в бедной тосканской деревушке в крестьянской избе, собрана была немедленно большая сумма. Британское правительство в свою очередь явилось немедленно на помощь и назначило Уиде пожизненную пенсию. Но романистка не приняла ни собранной суммы, ни пенсии. Уида страдала мизантропией, — не театральной, как покойный Уистлер. Тот «презирал» критиков и привлекал их к суду, если они отзывались неодобрительно об его картинах11; он «ненавидел» газеты и гнался за репортерами, чтобы дать им interview; смеялся над наградами и брал ордена, если их ему давали. У де-ла-Рамэ была болезненная ненависть ко всякой популярности. Романистка не приняла ни одного «интервьюера», убегала от всех поклонников. «Я не причинила никому зла и не заслужила такого наказания, как биография», — ответила как-то Уида, когда издатель обратился к ней за материалами для жизнеописания. Умерла Уида в рыбачьей итальянской деревушке Массароза, где занимала один чуланчик в бедной избе. Не смотря на свою французскую фамилию, де-ла-Рамэ — англичанка по отцу, предок которого явился в Англию еще в войсках Вильгельма Завоевателя. Произведения де ла-Рамэ многочисленны и переведены на многие языки, между прочим и на русский. Во всяком случае у нас известны романы «Деревенская община», «Моль», «Массарены» и, кажется, «Деревянные башмачки» (Two Little Wooden Shoes). В 1877 г. Уида оставила Англию и с тех пор жила в Италии, в компании своих величайших друзей, многочисленных собак, которым устраивала великолепные похороны. Далеко не все романы У иды равноценны. Мы имеем среди них такие трогательные поэмы в прозе, как «Деревянные башмачки», и такие довольно аляповатые вещи, как «Моль», «Street Dust» или «Массарены». Но почти все произведения Уиды проникнуты одним и тем же духом: это — сплошной протест против вульгарности современной жизни, против всего того, что у нас определено неудачным, ничего не выражающим термином, заимствованным из паспортных бланков, — «мещанство». В Англия лет сорок тому назад Милль предложил свой термин «коллективная посредственность» (conglomerated mediocrity). Уида вместо термина «мещанин» говорит «cad» и не находит достаточно ядовитых слов для определения его. «Главный продукт современной жизни — cad,  — говорит Уида в своей книге, вышедшей в 1900 г.12 Можно смело сказать, что беднейший раб Эллады, последний феллах в Египте, самый смиренный парий в Азии — джентельмэн в сравнении с кэдом. «Cad» — вытяжка из современной культуры, цвет ее... Никогда еще не было ничего более гнусного, мерзкого и пошлого, чем «cad» индивидуальный или коллективный. Илот, гладиатор, наемный убийца средних веков, даже сводня времен Елизаветы, были образцами благородства и интеллектуальной красоты в сравнении с «cad» Кэд, по определению Уида, это современный банкир, газетчик, священник, архитектор, полководец, администратор. Какая громадная коллекция «cads» всякого рода выведена в «Массаренах»!  «Кэды» сделали современную жизнь невыносимой для человека с художественным вкусом,— доказывает Уида в очерке «The Ugliness of Modern Life». Приходится бежать куда нибудь от этой волны пошлости, злости и глупости. Имей современное человечество хоть какое нибудь представление о красоте, — продолжает Уида в другом месте, — то разве оно допустило бы такие безобразия, как памятник изображающий Карно в сюртуке, с растопыренными ногами, в объятиях какой-то бабы, представляющей будто бы Францию. Или памятник, на котором Виктор-Эммануил представлен в треуголке, с брюхом в виде надутого пузыря! Допустило ли бы человечество, имеющее вкус, бронзовое изображение Клода Бернара, собирающегося пытать живую собаку?» Одним из пунктов обвинительного акта, составленного Уида против современного человечества, является вивисекция. «Можно ли говорить о красоте в современном обществе, — продолжает Уида, — где женщины украшаются перьями специально убитых птиц?» Природу калечат и уродуют в угоду «cads». Реки отравлены фабриками, поля осквернены человеческими экскрементами и различными сульфатами и фосфатами. На горы в Швейцарии всюду ползут отвратительные фуникулеры. Города напоминают сточные канавы своим безобразием. «Вполне естественно, — продолжает Уида, — что народ, запертый в такие клетки, от отчаяния впадает в несказуемые пороки, идет в кабаки, в игорные и непотребные дома». Как Рескин или Вильям Моррис, Уида противопоставляет пошлости современной жизни красоту и живописность средних веков. Тогда был также смысл в жизни, так как, по мнению Уиды, индивидуальность не была забита. Художественный вкус последнего сапожника культивировался образчиками действительной красоты, рассыпанными всюду: перед глазами обывателя были изящные постройки, красивые балконы, живописное платье. «Можно ли сравнить современную бессмысленную пошлость с той полной, красивой жизнью, которая рисуется нам в Кентерберийских рассказах Чосера?» — патетически восклицает Уида.13 Обличительница современной пошлости и уродливости видит только одну сторону в той средневековой жизни, которую она противопоставляет мещанству, и не хочет знать, что средние века далеко не так красивы, как они рисуются представлению Уиды, Рескина и других обличителей современного «мещанства». Пусть бронзовый Виктор-Эммануил с брюхом в виде надутого свиного пузыря действительно уродлив; пусть фуникулер портит вид швейцарских гор; пусть современные здания не так изящны, как Palazzo Vecchio во Флоренции или Вестминстерское аббатство; но у нашего современника гораздо больше возможности и доступа обличать «мещанство» XX века, чем у виллэна XIII или XIV в. в. было времени и охоты любоваться красотой своего господина, от каприза которого зависела честь и жизнь крепостного.

Уида охотнее всего описывала маленькие итальянские города, так как в них больше всего сохранились следы средних веков. Население этих городков, по мнению Уиды, как будто бы только что выступило из картин Фра-Бартоломео или Гирландайо. Можно сказать также, что население, несмотря на свою религиозность, верит еще, как современники Виргилия, и в своих песнях мешает христианские и языческие божества. В маленьких итальянских городках дома и сады являются иллюстрациями к произведениям Боккачио и Петрарки14.

Оскар Уайльд не идет за идеалами ни в будущее, как Вильям Моррис, ни в прошлое, как Уида. Для него вся действительная жизнь не приемлема. Действительность, по мнению Уайльда, скучна, сера, не интересна. Нет смысла в том, чтобы жить для изучения жизни, как она есть. Существование приобретает смысл, когда оно скрашено художественным творчеством. И чем художественное произведение меньше напоминает действительную жизнь, тем оно лучше. Реализм, т. е. стремление копировать живую жизнь, погубил искусство. Не художник должен копировать жизнь, а наоборот: жизнь должна воспроизводить фантазию художника. «Искусство, — говорит Оскар Уайльд, — находит свое собственное совершенство в себе самом, а не в окружающем мире. К искусству нельзя приступить с меркой, на сколько оно похоже на действительность. Оно скорее покрывало, чем зеркало. В распоряжении искусства цветы, не растущие ни в одном лесу, птицы, нигде не водящиеся. Искусство творить и разрушает миры. С помощью алой нити оно может притянуть с неба месяц... В глазах искусства природа не имеет, ни однообразия, ни законов. Искусство по своей воле творит чудеса; и когда оно вызывает чудовищ из глубины, те послушно являются на зов... Где искусство проходит, из кустарника выглядывают дриады, а смуглые фавны улыбаются из-за деревьев»15. «Неинтересная, жалкая человеческая жизнь» приобретает только тогда смысл, когда пытается подражать искусству. «Жизнь подражает искусству гораздо больше, чем искусство жизни». Россети выдумал тип женской красоты, фигурирующий на всех картинах его, т. е. женщину с длинной изогнутой шеей, губами в виде алого цветка, квадратной нижней челюстью и волнами медных кудрей. И этот выдуманный тип властно вторгся потом в искусство16. «Великий художник, — говорит Оскар Уайльд, — выдумывает тип, а жизнь потом копирует его и воспроизводит в общедоступной форме. Жизнь в данном случае поступает, как предприимчивый издатель, выпускающий в дешевом издании великое произведение. Ни Гольбейн, ни Вандейк не нашли в Англии те типы, которые дали нам. Художники привезли с собою в голове свои типы, а жизнь снабдила Гольбейна и Вандейка подходящими моделями». Греки отлично знали, что жизнь подражает искусству, вот почему они всегда были против реализма. Они, по уверению Уайльда, ненавидели реализм, потому что он опошляет жизнь, и были совершенно правы. «Мы пытаемся улучшить расу при помощи хорошего воздуха, обильного солнечного света, здоровой воды и казарменных жилищ. Но все эти меры создают только здоровье, а не красоту. Для последнего необходимо искусство. Истинными учениками великого художника являются не его подражатели, работающие у него в мастерской, но те, которые уподобляются его произведениям». Во времена древней Эллады ваятели придумывали идеалы красоты, которым греки и гречанки старались лишь подражать. Жизнь, одним словом, лучший и единственный ученик художника. «Шопенгауэр анализировал пессимизм, характеризующий современное настроение, но придумал эту философскую доктрину Гамлет, — говорит Оскар Уайльд. — Мир стал печален, потому что художник придумал меланхолическую игрушку. Нигилист, этот странный мученик, не имеющий веры, идущий на эшафот без энтузиазма и умирающий за то, во что не верует, — чисто литературный продукт. Нигилист придуман Тургеневым и дополнен Достоевским. Робеспьер сошел со страниц писаний Руссо, точно так же, как Народный дворец в Лондоне зародился сперва в голове романиста. Литература всегда предвосхищала жизнь. Литература не копирует жизнь, но отливает ее по собственной форме. Девятнадцатый век, как мы его знаем, выдуман в значительной степени Бальзаком. Наши Люсьен де Ребанпре, наши Растиньяки и Марсэ появились сперва на страницах Comédie humaine. Мы только повторяем с излишними вариациями и подстрочными примечаниями фантазии великого романиста»17. Таким же образом не Теккерей копировал своих Беки Шарп и Кроули (Ярмарка Тщеславия), а жизнь подражала придуманным типам. Не только жизнь, но и природа подражают искусству. «Только импрессионисты дали нам эти удивительные бурые туманы, ползущие по улицам, превращающие горящие фонари в расплывающиеся пятна, а дома — в чудовищные тени. Кому, как не импрессионистам, обязаны мы прелестными серебристыми туманами, висящими над нашими реками и придающими такие изящные мягкие формы изгибу мостов или скользящим баркам». Исторические события и эпохи тоже созданы художниками. Эллада действительности не имеет ничего общего с тою Элладой, которая отразилась в искусстве. «Средние века, как мы их знаем в искусстве, — продолжает Оскар Уайльд, — являются только формой стиля. Ни один великий художник никогда не видит вещей, как они есть в действительности. Если он делает это, то перестает быть художником. Возьмем, напр., японские вещи. Неужели вы думаете, что такие японцы, какие представлены в их искусстве, действительно существуют? Если вы думаете так, то понимание японского искусства ускользнуло от вас. Сравните рисунок Хокузаи, Хоккей или какого-нибудь другого великого художника с современным японцем или японкой и вы убедитесь, что сходства нет никакого. Люди, живущие в Японии, мало чем отличаются от большой публики в Англии. Другими словами, они очень серы и ничем не замечательны. В сущности, вся Япония выдумана художниками. Такого народа в действительности не существует. Один из наших наиболее талантливых художников недавно отправился в страну хризантем, чтобы видеть тип японцев. И ему удалось нарисовать только несколько бумажных фонарей да немного вееров. Художник не мог открыть народа, как доказывает выставка его картин. Произошло это потому, что художник не знал, что японский народ это только стиль, изящный каприз искусства. Итак, если вы желаете видеть Японию, не будьте туристом и не ездите в Токио. Напротив. Оставайтесь дома и изучайте произведения японских художников. И когда вы усвоите их стиль и схватите их манеру видеть предметы, отправляйтесь в парк или на Пиккадилли. И если вы там не увидите японских эффектов, то не заметите их уже нигде. Неужели вы думаете, что греческое искусство дает нам представление о том, на что похожи были греки? Афинские женщины совсем не были похожи на благородные фигуры, украшающие фриз Парфенона, или на богинь, восседающих у подножия того же здания. Стоит прочесть Аристофана, чтобы убедиться в этом. Вы увидите, что афинянки так же шнуровались, носили такие же высокие каблуки, так же красили волосы и румянили щеки, как современные модные дамы и проститутки?»18.

Чтобы жизнь приобрела смысл, необходимо существование художников, у которых есть «стиль»; необходимы таланты, не копирующие жизнь, а обладающие смелостью «выдумывать». Упадок лжи Оскар Уайльд считает гибельным для человечества. Жизнь приобретет глубокий смысл тогда, когда человечество окончательно отрешится от реализма. «И когда день этот придет, — говорит Оскар Уайльд, — какою радостью преисполнятся все. Факты признаны будут незаслуживающими доверия. Истина будет плакать в оковах, а Вымысел со своим настроением и всеми чудесами властно возвратится на землю. Перед нашими изумленными очами все изменится. Из морских пучин снова выглянут Левиафан и библейский бегемот. Снова они будут кружиться вокруг кораблей с тупыми кормами, как на великолепных картинках тех времен, когда только и можно было читать книги по географии. Драконы снова появятся в горах и в лесах, а феникс опять станет возрождаться из огня. Мы увидим кокатриса и уверуем в драгоценный камень, хранящийся в голове жабы. Снова гиппогриф будет жевать золотой овес, а голубая птица запоет про невозможные вещи, которые никогда не бывают, но должны были бы быть»19.