Полное глубокого смысла изречение, поставленное эпиграфом и взятое из вышедшей в этом году книги профессора Дюбуа «L'Education de Soi-Même», — припоминается мне постоянно при чтении первого собрания сочинений Оскара Уайльда, выпущенного здесь Methuen and Сº. До последнего времени произведения Оскара Уайльда, кроме «De Profundis», «Тюремной баллады» и двух комедий, — составляли библиографическую редкость, за которою поклонники несчастного писателя тщательно охотились. Десять лет тому назад, когда мне приходилось собирать материалы для одной из первых статей в России об Оскаре Уайльде, — имя его считалось запретным в Англии. Не только признавалось неприличием упомянуть его, но в Британском музее библиотекари переспрашивали, зачем именно понадобились мне сочинения опального писателя. Теперь времена изменились. M-rs Grundy не считает более надобным сурово потупить очи при имени Оскара Уайльда. Его пьесы снова ставятся с большим успехом в театре; но только теперь английский издатель решился собрать первое полное собрание сочинений писателя, да и то он пошел на компромисс с M-rs Grundy. Выпущено только 1000 экземпляров; за двенадцать томов назначена цена в восемь гиней, т. е. 80 рублей. Таким образом книга будет иметь только ограниченный круг читателей. Правда, издание великолепно. На изящных переплетах из белого полотна две символические виньетки: одна изображает чайку, бьющуюся крыльями о решетку; на другой — чайка вырвалась на свободу и стремительно несется в высь, где сверкает во мраке одинокая звезда.
В издание вошли произведения, появлявшиеся прежде только в изуродованном виде, как, например, пьеса «Vera». Саломея напечатана в оригинале, т. е. по-французски, без тех сокращений, какие мы видим во всех переводах, циркулирующих на континенте. «De Profundis» тоже заключает более десятка страниц, которых нет в издании 1905 г. (а следовательно, и во всех переводах). Между прочим текст издания 1908 г. начинается покаянным воплем. «Место мое — говорит автор — будет между Жиллем де-Ретцом и маркизом де-Садом. И, быть может, так и следует. У меня нет желания жаловаться. В тюрьме люди научаются многому. Между прочим, они узнают, что вещи—таковы, каковы они есть, и будут таковыми. Не сомневаюсь я также в том, что прокаженный мрачного средневековья2 и автор Жюстины3 будут признаны лучшими товарищами, чем автор «Sandford and Merton». В действительности автор «De Profundis» не написал ни одной строки (во всяком случае такой строки нет в полном собрании сочинений), которую можно было бы хотя бы отчасти сблизить с патологической, уродливой, кровавой и тошнотворной мерзостью, как «Justine on les malheurs de la vertu». В его процессе мы также не находим никаких ужасов, которые могли бы быть поставлены рядом с деяниями мрачного и страшного владельца тифожского замка. Таким образом, Оскар Уайльд слишком грешит против истины, когда помещает себя между двумя гнусными и отвратительными типами и берет на себя даже большую вину. Что касается специальных признаний Оскара Уайльда в грехах, то мне припоминаются характерные места из обстоятельной биографии Поля Верлэна, выпущенной в прошлом году другом французского поэта Эдмоном Лепелетье. Про развратность и про чудовищные пороки Поля Верлэна ходили легенды, проникавшие в печать. Поэт сам любил говорить о своих противоестественных пороках. И вот оказывается, что Поль Верлэн занимался «мифотворчеством». «Бедный Поль, — говорит его друг, — охотно любил исповедываться публично... Свою исповедь он облек и в прозу, и в стихи. Он любил также рассказывать, сидя в кафе... Рассказывал он о себе с сильными преувеличениями, раскрашивая все. Он обвинял себя, каялся, осуждал». Верлэн взводил на себя грехи и пороки, которым был совершенно чужд. Поэту казалось, что он становится героем, фигурируя титаном порока. Ученики Верлэна, которых он вербовал в кабаках, разнесли всюду учение своего учителя; по обыкновению, мифы, пущенные в обращение поэтом, вариировались, украшались мерзкими подробностями. Публика жадно подхватывала эти легенды, «ужасалась» и... повторяла их. «Признание не всегда есть доказательство,— говорит Лепелетье. — Верлэн, прежде всего, был поэт. Вот почему он преувеличивал, выдумывал или украшал»4. Если даже первоклассные поэты, сознательно, как Верлэн, или бессознательно, как Уайльд взваливают на себя мерзкие пороки, pour не grandir en se rabaissant, то тем более это относится к гомункулусам, которых так много развелось у нас теперь. Защитники морали у нас отмечают с преувеличенным негодованием просто скверные и бездарные стихи в роде:
„Я жалкой радостью себя утешу,
Купив такую-ж шапку, как у вас,
Ее на вешалку, вздохнув, повешу,
И вспоминать вас буду каждый раз“.
Вместо негодования (оно крайне льстит гомункулусам, которые ищут se grandir en se rabaissant), лучше было бы задать авторам «Шапки» тот же вопрос, как Феона Ипполиту в комедии Островского: «Ах, Апполитка, Апполитка, хороший ты парень, а зачем это только ты так ломаешься? К чему не от своего ума слова говоришь, важность эту на себя напускаешь?»
Возвращусь, однако, к собранию сочинений Оскара Уайльда. Мы находим в двенадцати томах не только дополненные и исправленные согласно рукописям произведения, но также и вещи, появляющиеся в свет в первый раз.
Закрыв последний том, мы не можем не воскликнуть: «Какая ослепительная радуга красок! Какой великий мастер языка! Оскар Уайльд — лучший английский стилист. Его поэмы — музыка. Одно слово вызывает целые картины. В тоже время у Оскара Уайльда нет нигде ребусов, для понимания которых должен явиться на помощь читателю сам поэт. Я выпишу только одно стихотворение, которое переведу бледной прозой. Называется оно «Впечатление утра».
„The Thames nocturne of blue and gold
Changed to a Harmony in grey:
A barge with ochre-coloured hay
Dropt from the whart: and chill and cold
The yellow fog came creeping down
The bridges, till the houses’ walls
Seemed changed to shadows and st. Paul’s
Loomed like a bubble o’er the town.
Then suddenly arose the clang
Of waking life; the streets were stined
With country waggons: and a bird
Flew to the glistening roofs and sang.
But one pale woman all alone,
The daylight kissing her wan hair.
Loitered beneath the gas lamps’ flare,
With lips of flame and heart of stone“.
(Ноктюрн Темзы в голубом и золоте изменился в гармонию в сером. Баржа, нагруженная сеном цвета охры, отвалила от пристани. Желтый туман, холодный и знобящий, ползет под мостами. Стены домов снова превращаются как бы в тени, и купол Св. Павла, как пузырь, реет над городом. Но вот внезапно поднимается гомон пробуждающейся жизни. На улице загрохотали возы, прибывшие из деревни. Птица полетела к сверкающим крышам и запела. Но одинокая бледная женщина, выцветшие волосы которой целует рассвет, бродит под мерцающими газовыми фонарями. Губы ее горят, как огонь, а сердце затвердело, как камень»).
Оскар Уайльд говорит о любви, об изящных асфоделиях, о ярком солнце, о прекрасной Элладе; в этих двенадцати томах есть остроумные рассказы, в которых фантазия переплетается с действительностью (напр., Lord Arthur Savile's Crime);, есть, наконец, повидимому, крайне забавные фарсы, как The importance of being Earnest. Но чем больше мы любуемся яркими и разнообразными красками, тем заметнее становится одна особенность творчества Оскара Уайльда: все сочные краски незаметно и неизменно сливаются в одну мрачную и печальную. В веселом смехе писателя всегда слышится затаенное рыдание. Повидимому, даже жизнерадостное произведение Оскара Уайльда оставляет щемящее чувство. И ухо привыкает отличать постоянно вопль неудовлетворенной души, переходящий в отчаяние и в отвращение к жизни. И этот вопль звучит не только в De Profundis, написанной несчастным каторжником, но в первых же произведениях, вышедших из-под пера всеобщего кумира и баловня счастья. В произведениях, написанных задолго до процесса, Оскар Уайльд высказывает тезис: «радость мимолетна, страдание же вечно». К одному и тому же выводу пришли с противоположных концов два писателя, принадлежавшие к разным народам, разным культурам и знавшие в жизни далеко не одинаковое отношение к себе окружающих. Оскар Уайльд в ряде произведений доказывает, как и Леопарди, неприемлемость действительной жизни, потому что
«Amaro e nola
La vita . . . е fango é il mondo»
(т. е. «Жизнь — горечь и томление, а мир — лишь грязь») 5. В поразительном диалоге между Фридрихом и мумиями последния поют своего рода гимн «глухой летовщины»:
Sola nel mondo eterna, a cui si volve
Ogni creata cosa,
In te, morte, si posa
Nostra ignuda natura6
Воспоминание о жизни — это «страшный призрак, похожий на кошмар, пугающий маленьких детей».
— Что же такое смерть, если она не страшна? — спрашивает Фридрих.
— Piuttosto piacere che altro! (т. е. «Скорее всего, наслаждение») — отвечают мумии.7 «Действительность есть только усталость, причиняемая жизнью (la noia), — говорит отстаивающий право на самоубийство Порфирио в «Dialogo di Plotino e di Porfirio»8. Все радости жизни призрак. «Смерть — отнюдь не зло, так как она освобождает нас от всех зол. И если она лишает человека всего хорошего, то она же отнимает желания. Старость — горшее зло (La vecchiezza è male sommo), потому что отнимает у человека все наслаждения, оставляя только страстное желание их. Она приносит с собою бездну страданий. И, тем не менее, люди страшатся смерти и желают дожить до глубокой старости»9. Это писал гениальный неудачник, калека, жаждавший любви, орел, всю жизнь рвавшийся из тесной, грязной клетки, каковой был для Леопарди его родной провинциальный городок. Для провинциалов Леопарди был только бедный дворянчик, не имеющий ни денег, ни профессии. Но вот к таким же выводам, как автор «диалогов», приходит баловень судьбы, кумир общества, божок женщин, сразу добившийся славы и богатства. «Я превратил искусство в философию и философию в искусство, — говорит Оскар Уайльд о себе. — Я изменил умы и взгляды людей на цвета. Все то, что я говорил или делал, заставляло людей изумляться... Я брался за драму, повесть, поэму в прозе, поэму в стихах, за фантастический диалог. И все то, за что я брался, выходило у меня прекрасно. Я открыл новый вид красоты» (De Profundis). В этих словах нет самохвальства. Оскар Уайльд констатирует только факт. Но и тогда, когда каждая строчка, вышедшая из-под пера Уайльда, вызывала восхищение; когда женщины молились на него, и мужчины рабски копировали каждую эксцентричность его,—недовольство жизнью является основным тоном его творчества. Вот, напр., сборник поэм, вышедший в 1881 г., т. е. за 14 лет до катастрофы в жизни Оскара Уайльда. Мы находим в сборнике стихотворение Таеdium Vitae, под которым смело мог бы подписаться Леопарди. В большой поэме Humanitad Оскар Уайльд говорит о Голгофе, на которой все человечество переносит крестные мучения.
„Being ourselves the sowers and the seeds,
The night that covers and the lights that fade,
The spear that pierces and the side that bleeds,
The lips betraying and the life betrayed;
The deep hath calm: the moon hath rest: but we
Lords of the natural world are yet our own dread enemy“
(«Мы сами — сеятели и семена; ночь, покрывающая все, и бледнеющий свет; копье, пронизывающее тело, и то тело, которое истекает кровью от раны; мы — те губы, которые предают, и та жизнь, которую предают. Омут имеет спокойствие, месяц — отдых; но мы, цари видимого мира, мы сами собственные страшные враги»). В одном из наиболее сильных стихотворений в прозе Уайльда, Господь прочитав в книге живота грехи стоящего перед ним человека, говорит:
— Я пошлю тебя в ад. В ад пошлю я тебя.
И человек воскликнул: «Ты не можешь»!
И Господь сказал человеку: «Отчего я не могу послать тебя в ад? По какой причине?»
— Потому что в аду жил я все время, — ответил человек10.