Эстер рассказывает о том, как виконтесса Вуверон нашла ей мужа — старого графа, которому нужна была лишь видимость семьи. Как они заключили сделку. Как через месяц после свадьбы тетя умерла, потому что так и не смогла оправиться от того, что Алексис украли. Бедная женщина, винила себя в том, что ублюдки выкрали дитя.

— Прости, что меня не было рядом, — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, чуждо. — Если бы я только знал...

Она смотрит на меня, и в карихглазах — столько боли, что у меня сердце разрывается.

— Я старалась сделать так, чтобы ты не узнал. Если честно, сначала я подумала, что ты узнал про ребенка и из мести выкрал ее. Но нанятые детективы быстро опровергли эту версию.

Меня передергивает. Она думала, что я способен на такое? Похитить собственное дитя? Я сжимаю челюсть, и желваки ходят под кожей. Но потом понимаю: она имела на это право. После всего, что я сделал, после того, как бросил, не поверил, выгнал — она имела полное право думать обо мне самое худшее.

— Да, ты обо мне не самого лучшего мнения, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но стоит признаться, я понимаю, что твои суждения справедливы.

Мы замолкаем. Тишина густая, тяжелая, съедаемая собственными размышлениями. Я смотрю на нее — такую хрупкую, такую измученную — хочется обнять ее и никогда не отпускать.

Я задаю вопрос, который жжет меня изнутри:

— О нашей дочери знал не только граф, не так ли? Гросс тоже знает о ней? Как ты смогла доверить эту тайну Гроссу?

— Скажу сразу, — отвечает она, и я чувствую, как ее пальцы сжимаются на моей руке, — ни граф, ни Гросс не знают, от кого у меня дитя.

Я выдыхаю. Этот выдох — облегчение.

— Да и Гроссу, — продолжает она, — я не собираюсь доверять эту тайну. Думаю, чтобы понять наши отношения с Кронкайдом, тебе нужно узнать, как он вообще вошел в мою жизнь.

— Справедливо, — киваю я.

Она рассказывает о графе Хальбауме, о том, что его интересовал только образ примерного семьянина в общесте, а по ночам он делил ложе вовсе не с дамами...Но несмотря на разницу в возрасте, они подружились и когда он сильно заболл, почувствовав скорый конец своей жизни, то помог ей не остаться без ничего. Он очень переживал, что станет с ней после его смерти. И о том, как в их дом заявился Гросс Кронкайд.

— Этот человек не стал церемониться, — голос Эстер становится тверже, холоднее. — Он начал с угроз. Предоставил компромат на моего “супруга” и доказательства его... мужеложества.

Я вздрагиваю. Гросс — бандит. Я всегда это знал. Но чтобы он шантажировал умирающего старика...

— Он сказал, что у него есть бизнес-идея и хорошие работники, но нет спонсора. Если мой фиктивный муж и я не желаем пойти по миру с уничтоженной репутацией, то нам стоит довериться ему — и он нас озолотит.

Граф поначалу настороженно отнесся к этой идее, — продолжает она. — Но видя старания Гросса и его полную отдачу делу, он стал вкладывать еще больше денег в строительство мужского клуба. Хальбаум не дожил до его открытия месяц. Находясь на смертном одре, он передал имение, в котором мы жили, и свою долю в мужском клубе мне. Гроссу он велел заботиться о «самой умной и предприимчивой нессе в его жизни».

— Что? — я шокирован. — Так ты — партнер Гросса по бизнесу?

— Да. — Она смотрит на меня, и в ее глазах — вызов. — И чтобы избежать такой реакции, только его доверенные люди знают истину. Для остальных же я имею непонятную связь с Гроссом, которая будоражит умы окружающих.

Я смотрю на Эстерлину и не узнаю. Эта хрупкая женщина, которая плакала в моих объятиях минуту назад, — совладелица мужского клуба. Партнер Кронкайда. Она прятала это от всех, носила маску, играла роль.

— Что? — она усмехается, заметив мое изумление. — Это помогает поддерживать интерес к мужскому клубу. Пока зарабатывает мужской клуб, зарабатываю и я. А самое главное, что шантажисты не знают, что я напарница Кронкайда. Иначе давно бы требовали больше, чем сейчас.

— И все же, — мой голос становится тише, опаснее, — как и зачем ты сообщила такому человеку о ребенке?

— Став вдовой, уже через два месяца я получила новое письмо с требованием откупа, — она вздыхает, и в этом вздохе — столько усталости, что у меня сжимается сердце. — Я подумала: если полиция не смогла найти Алексис, может, смогут бандиты?

Она перехватывает мой взгляд — недоверчивый, осуждающий — и я вижу, как она напрягается.

— Не суди меня, — тихо говорит она. — Для того чтобы вернуть дочь, я готова на что угодно.

Я молчу. Потому что понимаю. Если бы мне сказали, что я должен пойти на сделку с преступником, чтобы спасти свое дитя... я бы пошел. Не задумываясь.

— Я многое рассказала Кронкайду, и он помог, — продолжает она. — Нанял бывшего сыскного служащего. И господин... — она запинается, будто имя застревает в горле, — проделал отличную работу. Он нашел след разбойников и практически поймал этих негодяев. Ему удалось освободить пару девочек, которые были вместе с нашей Алексис. Это были ее служанки-подружки. Но из-за того, что писать и читать они не обучены, они ничего не смогли сказать о том, где их держали, что за мужчина совершает такое гнусное вымогательство.

Эстер замолкает, и я чувствую, как ее тело начинает дрожать.

— Я никогда бы не смогла подумать, что буду радоваться письму от вымогателей, — шепчет она. — Но когда они пропали на полгода, я вся извелась, предполагая самое худшее. И вот спустя полгода — письмо с медальоном. А в медальоне — фото и локон белых волос. Я продолжила платить. Но Кронкайд считает меня безумной, ведь я до сих пор не знаю, жива ли наша дочь. Точнее, не знала до этой ночи.

— Значит, ты видела Алексис? — мой голос срывается.

— Видела, — Эстер смотрит на меня, и в глазах — слезы и свет. — Подельник этого шантажиста снял капюшон. Я слышала ее голос. Теперь нам останется только ждать, пока они снова объявятся с требованием откупа.

Она обреченно вздыхает.

— Надеюсь, их не слишком испугало твое появление и они ничего не сделают с нашей малышкой.

— Сколько ей сейчас? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит.

— Семь.

Семь лет. Семь лет она росла без меня. Семь лет Эстер выкарабкивалась одна, боролась, платила, надеялась. Семь лет я жил в своем мире, не подозревая, что у меня есть дочь.

Я обнимаю Эстер крепче, прижимаю к себе, чувствуя, как она сотрясается от беззвучных рыданий. Мои глаза тоже мокрые — я не вытираю слезы.

— Сколько боли, милая, ты вынесла на своих хрупких плечах, — шепчу я ей в макушку. — Теперь я рядом. Я знаю все.