Я слушаю. Каждое слово Эстер вонзается в меня, как раскаленная игла, но я не отвожу взгляда. Не перебиваю. Только сжимаю — то сильнее, то ослабеваю хватку, — и сам не замечаю, как мои пальцы начинают дрожать.

— Наверное, я начну немного издалека, и ты все поймешь, — говорит она, и в ее голосе — столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

Я сижу на краю кровати, она — рядом, вцепившись в мой жилет мертвой хваткой. Словно боится, что если отпустит — я исчезну. Словно страшится даже мысли обо мне потерянном навсегда. А я... я боюсь того, что сейчас услышу.

Мое сердце стучит как заведенное, отдаваясь в висках глухой, пульсирующей болью. Я хочу верить ей. Боги, как же я хочу верить! Но после Оцилины, после отцовской лжи, после всего, что я пережил, во мне поселился холодный, циничный червь. Он шевелится в глубине сознания и шепчет: “А что, если она такая же? Что, если это очередная игра? Что, если ребёнок…”

Я не даю себе договорить эту мысль. Потому что если продолжу — сойду с ума.

— После громкого развода мне меньше всего хотелось оставаться в городе, где каждый взгляд словно кинжал вонзался в мою душу, — продолжает Эстер, и я вижу, как она сжимается, словно от физической боли. — Обвиняя, клеймя и осыпая ненавистью…

Желая залечить раны, мы с тетушкой отправились в небольшую горную деревню у границы с Ватго. О, Джодэк, как же там я была счастлива: мужчины научили сидеть по-мужски и охотиться…

Она рассказывает о побеге с тетушкой, о горах, о свободе. Я слушаю и чувствую, как внутри закипает горькая зависть — к ее смелости, к ее способности начать заново. Я в то время упивался своей ложной любовью к Оцилине, а она — она просто выживала.

— Это чудесное место подарило мне три незабываемых года абсолютной свободы, — голос Эстер дрожит, и на ее лице появляется легкая улыбка.

Я смотрю на эту улыбку и понимаю: я никогда не дарил ей такой свободы. Я только отнимал.

А потом она говорит о войне. О новом императоре Ватго, о перекраивании границ. О том, как их маленький городок оказался на линии фронта.

— Среди защитников оказался знаменитый маркиз Джодэк Костэр, чье имя звучало эхом славы, — произносит она, и ее глаза впиваются в мои.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Она была там. В том самом городе, где я проиграл первый бой. Где мои солдаты гибли под ударами врага, а я опозорился.

— Я проиграл первый бой на перевале, — вырывается у меня, и я сжимаю челюсть, чтобы не показать, как это до сих пор режет меня изнутри.

Эстер не говорит “я знаю”. Она не упрекает. Она просто продолжает — о том, как пряталась в винном погребе, о насилии и грабежах, о море крови и трупах.

— Тогда моя дорогая тетушка поняла, что пришло время покинуть этот край, — дыхание ее становится тяжелым, будто она заново переживает тот кошмар.

А потом она произносит фразу, от которой у меня все внутри переворачивается:

— Представив, что ты можешь лежать где-то ранен или даже погибнуть, меня захлестнула паника. Собрав остатки смелости, я направилась к штаб-квартире командования, притворившись твоей невестой...

Я замираю.

Она притворилась моей невестой. Чтобы найти меня. Чтобы убедиться, что я жив.

А я в то время... я лежал в госпитале и грезил об Оцилине.

— Я была в том госпитале, — шепчет она. — Я пришла к тебе той ночью, желая удостовериться что ты жив. Лекари на входе сообщили что ты ранен и спишь, поэтому я лишь хотела взглянуть на тебя и уйти, но когда вошла, ты окликнул меня и я почему-то решила не уходить…

Память взрывается осколками. Женская фигура в полумраке. Сладкий, ягодный запах. Горячие губы на моих. Слова прощения, которые я шептал, думая, что говорю с Оцилиной.

— Молюсь богам, чтобы ты простила меня за все обвинения, брошенные мной при нашем последнем свидании... Прости меня, за неверие в твои искренние слова… — вот что ты произнес и я подумав, что слова предназначаются мне простила тебя.

Поцелуй, такой страстный, неистовый, разрушил мои последние границы и я отдалась тебе, там в госпитале. Мне казалось, что это дар богов за все мои мучения.

Но потом прозвучало другое имя... — Эстер отворачивается, и я вижу, как по ее щеке течет слеза.

Меня накрывает тошнотой. Я чувствую, как мир плывет перед глазами, и хочется упасть на колени и взмолиться о прощении. Но я не могу. Потому что сейчас важно другое. Сейчас она нуждается во мне, а не в моем самобичевании.

— Нам обоим досталось, графиня, — говорю я, и мой голос звучит глухо, чужим. — Я был слеп от любви к Оцилине, а ты — слепа от любви ко мне.

Она замолкает. Тишина становится невыносимой. Я чувствую, как в груди разрастается пустота, и боюсь, что она поглотит меня целиком.

— Спустя некоторое время мы покинули северные земли, — продолжает Эстер. — Эта встреча сломала меня окончательно... Однако, кроме боли, я открыла нечто важное. Через четыре месяца лекарь объявил радостную новость — я жду ребенка.

Моя челюсть отвисает. Я смотрю на нее и не могу поверить.

— Почему же ты ничего не рассказала мне?! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Она смотрит на меня с горечью:

— По-твоему, Джодэк, если бы я написала письмо, ты бы воспринял его серьезно? Ты бы вообще поверили мне?

Я молчу. Потому что знаю ответ. Нет. Не поверил бы. Посчитал бы очередной попыткой привязать к себе, очередной ложью.

— Если бы ты узнал правду сразу, изменилось бы что-нибудь? — спрашивает она, и в ее голосе — вызов. — Или подумал бы, что я специально заманила тебя в ловушку?

Я снова молчу. И это молчание красноречивее любых слов.

— Итак, под южным солнцем я выносила и родила нашу прелестную девочку, — Эстер смотрит на меня, и в карих глазах появляется нежность. Такая глубокая, такая настоящая, что у меня перехватывает дыхание. — О, Джодэк, если бы ты только видел ее! Она словно хрупкая фарфоровая фигурка: гладкая белая кожа, персиковые щечки, алые губки и длинные светлые волосы... И твои глаза. Такие глубокие серые, превращающиеся в бурлящий шторм, когда она сердится...

Она касается моих рук, и я чувствую, как ее пальцы — теплые, живые — передают мне эту любовь. Эту гордость.

— Алекс, — шепчу я, вспомнив имя, которое она называла в бреду.

— Нет, Джодэк. Ее зовут Алексис.

Алексис. Наша дочь.

Я закрываю глаза, пытаясь представить ее. Маленькую девочку с моими глазами и ее светлыми волосами. И внутри что-то обрывается. Не от радости — от страха. От осознания того, что я мог потерять ее, даже не зная о ее существовании.

— Что же случилось дальше, милая? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

Она рассказывает о деревне, о апельсиновых садах, о маленьком домике с террасой. О трех годах счастья, которые оборвались в один миг.

— Несколько дней назад нашей малышке исполнилось три года, — голос Эстер срывается. — Алексис попросила маленького ягненка... Оставив малышку и тетушку дома, я пошла на рынок. Вернувшись, застала беспорядок и растерянную виконтессу. Два незнакомца проникли в дом и похитили нашу дочь!

Она закрывает лицо руками и начинает беззвучно плакать.

Я смотрю на нее и чувствую, как внутри меня поднимается волна ярости. Не на Эстер. На тех ублюдков, которые посмели тронуть мою дочь. На себя — за то, что не был рядом. За то, что позволил этому случиться.

Но я сдерживаю себя. Сейчас не время для гнева. Сейчас любимой нужна поддержка. Моя поддержка.

Я обнимаю свою богиню. Крепко, так, чтобы она чувствовала, что я здесь. Что я не уйду.

— Я здесь, — шепчу я ей в макушку. — Ты не одна. Мы найдем ее. Я обещаю.

Она поднимает на меня заплаканные глаза, и в них — надежда. Робкая, хрупкая, как первый весенний цветок.

— Правда? — шепчет она.

— Правда, — отвечаю я. И сам верю в это.

Но в глубине души продолжает шевелиться червь сомнения. “А если она лжет? А если ребенок не твой? А если это дитя…”

Я отгоняю эту мысль. Потому что сейчас я нужен ей. А свои страхи я могу пережить и потом. Наедине с собой. В темноте.

Сейчас — только поддержка. Только вера. Только любовь.

Я провожу рукой по шоколадным волосам, чувствуя, как она постепенно успокаивается.

— Рассказывай дальше, — прошу я. — Я слушаю. И я никуда не уйду.