Белый шелк холодит кожу, словно иней. Я стою на низком табурете посреди ателье Румии Стоун, и платье, еще не сшитое до конца, струится по моим бедрам тяжелым, безжизненным потоком. В зеркале отражается невеста — то есть я — бледная, с тщательно уложенными, но уже отчаянно тусклыми волосами.

“Невеста”, — проносится в голове, и это слово звучит чужеродно, будто я примеряю чужую жизнь.

— Повернись, дорогая, — мягко проговаривает маркиза, ее губы полны булавок. — Плечо нужно подтянуть.

Я повинуюсь, но движения механические. Как и все в последние три месяца. Целая жизнь, в которой я старательно изображаю счастье, но, оставшись наедине с мыслями, неизбежно впадаю в тревогу. Три месяца назад состоялся тот разговор — когда Джодэк узнал о нашей дочери. И с тех пор он не отходит от меня ни на шаг.

Его забота увеличилась в стократ. Он пытается оградить меня от всех невзгод, берет все заботы на себя. Он пытается заглушить мою печаль от очередной потери — разнообразными развлечениями, поездками, подарками. Он сдувает с меня пылинки, исполняет любые прихоти, и я с уверенностью могу сказать: я самая счастливая женщина на свете.

Но от этого становится только страшнее.

Я научена горьким опытом. Стоит появиться чему-то хорошему в моей жизни — как злодейка-судьба бьет под дых, добавляя пару апперкотов. И сейчас, когда я наконец-то счастлива, когда Джодэк оказался самым лучшим мужчиной на свете, готовым на все ради меня, когда он знает правду и безоговорочно поддерживает — именно сейчас я жду удара.

Я не могу наслаждаться своим счастьем в полную силу. Потому что где-то там, в темноте, моя дочь ждет меня. А я здесь — примеряю белое платье и улыбаюсь гостям.

Каждый день я просыпаюсь с надеждой: сегодня придет письмо. Сегодня они объявятся. Сегодня я узнаю, где Алексис. И каждый день заканчивается тишиной. Пугающей, выматывающей тишиной, которая хуже любых угроз. Потому что я не знаю — они затаились? Или с ней что-то случилось? Или они бросили ее? Или...

Я запрещаю себе думать об этом.

— Получается... ну, просто волшебно, — Румия отступает на шаг, оценивая работу, но ее глаза, полные профессионального восторга, не могут скрыть тени беспокойства. — Эстер? Ты меня слышишь?

Я киваю, но звук доходит будто сквозь вату.

Тревога начинается тихо, как всегда. Сначала — ледяная точка где-то в глубине желудка. Потом — тонкая, как струна, дрожь в бескровных пальцах. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь усилием воли остановить эту волну. Но она нарастает, подступает к горлу комом — холодным и плотным. В ушах начинает гудеть, заглушая звуки вокруг. Я вижу, как подруга-модистка что-то говорит, вижу движение ее губ, но слова доходят искаженными, будто сквозь толщу воды.

— Эстер, ты побледнела! — Румия бросается ко мне. — Скорее! Воды! — кричит она помощнице, помогая мне слезть с табурета и аккуратно усаживая на диван.

— Предсвадебное волнение? — спрашивает она, вглядываясь в мое лицо.

— Трепет, — выдавливаю я пересохшими губами.

Она удовлетворенно кивает, купившись на простую сказку. А я смотрю на свои руки — они дрожат. И не могут остановиться.

Дорога в поместье маркиза — то самое, где он собирался венчаться с Герминой, — стала более ухабистой, но меня это не волнует. Я сижу в карете, невидящим взглядом смотрю в окно на мелькающие мимо поля, и мысли текут тягуче, как смола.

Четыре с лишним месяца прошло с нашей повторной встречи с бывшим мужем. Тогда я обещала спасти Гермину, а Джодэка — уничтожить. И вот я — без пяти минут маркиза. Вновь выхожу замуж за того же мужчину. Разве после таких кульбитов можно не верить, что у судьбы отличное чувство юмора?

Я вспоминаю тот разговор в спальне — как он слушал, не перебивая, как сжимал мою руку, как в его глазах плескалась буря, но он принял и понял меня. И я поверила. Впервые за много лет я позволила себе поверить, что не одна. Он сказал: “Мы вернем нашу дочь”. И с тех пор каждый день доказывает, что эти слова не пустой звук.

Он нанял лучших сыщиков. Он перерыл полстолицы в поисках зацепок. Он готов отдать любые деньги, лишь бы найти Алексис. Он стал моей опорой, моей стеной, моим тихим убежищем в этом бесконечном шторме.

Я люблю его. Безумно, отчаянно, благодарно. И боюсь потерять. Не потому, что он уйдет — нет, теперь я знаю, что он останется. А потому, что судьба может быть жестока. Потому что счастье — оно всегда хрупкое, как стекло. Одно неверное движение — и оно разлетится на осколки.

Поместье встречает меня ослепительным блеском. Бальный зал похож на волшебный сад, выращенный за одну ночь: гирлянды из живых орхидей и светлячков, парящие под потолком магические кристаллы, источающие мягкий свет, фонтаны с искрящимся вином. Аромат роз и жасмина густой, почти осязаемый.

Спустя два часа в поместье играет музыка, и я вхожу в “алтарную” под руку с отцом. Это навевает воспоминания — о первом браке, о той девочке, которая шла к алтарю с надеждой и страхом. Теперь я иду с открытыми глазами. Знаю, на что иду и все равно — боюсь.

На лице не дрожит ни один мускул. Прекрасная, смиренная маска — я оттачивала ее годами. Скольжу быстрым взглядом по гирляндам, фонтанам, сверкающим нарядам. Вечер наступил, принеся с собой пиршество света, музыки и притворных улыбок. Весь высший свет королевства собрался здесь: бархат и шелк, тиары и ордена, шепот сплетен, приглушенный смех.

— Все словно бутафория, — проскакивает мысль. — А я похожа на восковую фигурку невесты на вершине восхитительного пятиярусного торта. Идеальная, холодная и абсолютно неживая внутри.

Застываю напротив Костэра. Он — моя полная противоположность: живой, яркий, харизматичный. В его глазах — огонь, а в улыбке — уверенность. Видимо, в нем не звучит тот противный звон предостережения, который разрывает мне барабанные перепонки.

— Лина, все в порядке? — тихо интересуется жених, подмечая мон состояние. Его рука чуть заметно сжимает мою.

— Дурное предчувствие, — шепчу я правду, ведь поклялась больше не обманывать его.

— Я рядом, — он наплевал на протокол, подходит максимально близко, обхватывает мою талию, и его голос становится тверже. — Все будет хорошо.

Церемония клятв проходит как в тумане. Слова “любить и хранить” повисают в воздухе, тяжелые, как свинец. Я произношу свое “согласна” четким, звонким голосом, но эхо отдается где-то в груди глухой болью.

Когда официальная часть заканчивается, гости спешат поздравить со второй попыткой — вслух, конечно, никто этого не озвучивает. Вереница лиц, запахов и стандартных пожеланий кажется мне бесконечной. Я улыбаюсь, киваю, благодарю — и каждую секунду жду подвоха.

— Дорогой кузен, поздравляю тебя со свадьбой! — раздается знакомый голос, и у меня внутри все обрывается. — Правда, невеста и жених все те же. Надеюсь, не получится как в первый раз.

Кьяри Перрот.

“Что он здесь делает? — проносится в голове паническое. — Мы же договорились с Джодэком не приглашать его!”

Он возникает перед нами, примеряя на себя роль балагура, но я вижу — за этой маской скрывается нечто темное. Прежде чем мы с Джодэком успеваем отреагировать, он берет мою руку. Его поцелуй — сухой, быстрый, как укус насекомого.

Но взгляд... Взгляд полон такой немой, концентрированной злобы, что меня на мгновение передергивает.

Этот взгляд возвращает в прошлое. Я снова в той усадьбе. Снова слышу свист плети. Снова чувствую боль, которая разрывает спину. И цепенею. Не могу пошевелиться, не могу вымолвить ни слова — только смотрю на него, и шрамы под платьем начинают зудеть, словно тысячи мелких букашек зашевелились под кожей.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — Джодэк берет инициативу в свои руки. Его голос звучит ровно, но я чувствую в нем сталь.

— Да, что-то я не получил приглашения на столь яркое событие, — злобно парирует Кьяри.

— Наверное, потому что никто не желает таких шуточек в качестве поздравлений, — маркиз едва сдерживает гнев.

— Прости, брат, не хотел расстроить. — Кьяри криво улыбается. — Дай попрощаюсь с невестой и пойду.

Он приобнимает меня — и наклоняется к уху. Его шепот — тихий, вкрадчивый, как шипение змеи:

— Поздравляю... головокружительная карьера.

Он отступает и растворяется в толпе. А я стою, не в силах пошевелиться. Шрамы горят огнем. В ушах шумит. Мне страшно — так страшно, как не было много лет. Я провожаю его глазами, отмечая довольную ухмылку, и понимаю: он не простил. Он не забыл. И он вернулся.

— Для вас, графиня, — тихо проговаривает выросший словно из-под земли Тривон.

Я поворачиваю голову. В его руке — знакомый конверт.

Сердце, которое не билось весь этот долгий, бесконечный день, вдруг срывается в пропасть. Оно не заколотилось — оно просто рухнуло вниз, в ледяную бездну ужаса.

— Тривон... — выдыхает Джодэк, забирая конверт.

Весь шум бального зала, музыка, смех — все это мгновенно тонет в оглушительном гуле в ушах.

Конец иллюзии. Конец паузе. Дьявольская игра продолжается.

Пустота внутри, то напряжение от неизвестности, копившееся месяцами и сдерживаемое мной, обрушивается всепоглощающей волной.

Я смотрю на конверт в руке Джодэка, и мир начинает расплываться. Музыка стихает, лица гостей становятся серыми пятнами, а я падаю — медленно, невесомо, словно лист, сорванный ветром.

— Лина! — последнее, что я слышу, — его голос.

А потом — тишина.