— Тебе стоит появиться у себя дома. Или хотя бы на людях. А лучше сразу пойти в редакцию “Глашатая” и сказать, что ты жив.

— Зачем мне это? — Джодэк подходит сзади, наклоняется и нежно целует меня в шею. От его губ по коже разливается тепло, и я на мгновение закрываю глаза, позволяя себе просто насладиться этим моментом.

— Тебя все ищут. Да и меня тоже, — протягиваю ему утреннюю газету, хотя сама еще не дочитала.

Он садится напротив, неторопливо берет чашку с кофе и медленно потягивает, не сводя с меня глаз. Плотоядно, по-хозяйски, но без прежней жесткости. Я смотрю в ответ и не узнаю его. За эти пять дней Джодэк изменился до неузнаваемости. Исчезла вечная напряженность, разгладились морщины на лбу, в глазах больше нет той ледяной стали, которой я так боялась раньше. Он часто улыбается — открыто, по-мальчишески. Как сейчас.

— Я выйду в свет только вместе с тобой, — говорит он, и в его голосе — ни тени сомнения.

— Я готова, — отвечаю я слишком быстро. И сама удивляюсь своей поспешности. — Кажется, за эти дни мы достаточно расшатали стены моего дома.

— Ты думаешь, все так просто, Лина? — он произносит мое имя с хитринкой, растягивая гласные, и по телу снова пробегают мурашки. Я ненавижу себя за то, как легко поддаюсь этому.

— Да, — говорю тверже, чем чувствую.

— Я же сказал: ты выйдешь отсюда, только если согласишься снова выйти за меня замуж.

— Да что у тебя за пунктик с этим замужеством? — вздыхаю я, хотя внутри все трепещет. — Я готова быть с тобой просто так. Без претензий на все твое. — Кроме тела, — лукаво добавляю я, пытаясь перевести все в шутку.

— То есть ты согласна быть любовницей? — он прищуривается. — Рискнуть репутацией, но не связывать себя узами брака?

Я молча киваю. Как объяснить ему, что дело не в нем? Я слишком сильно его люблю — настолько, что боюсь его потерять. А в моем шкафу лежат скелеты, которые я не могу достать. Алексис. Шантажисты и вечные поиски денег. Если он узнает правду, если увидит всю глубину той трясины, в которой я увязла... разве он захочет остаться? Разве он не посмотрит на меня снова тем ледяным взглядом, который я так хорошо помню?

— Ты самая странная несса из всех, кого я встречал, — усмехается он, но в усмешке этой — нежность.

— Знаешь, мне нужно в портновскую мастерскую к маркизе Стоун, — встаю из-за стола и провожу ладонью по его отросшей щетине. Пальцы колет, но мне нравится это ощущение. — Все мое белье безвозвратно испорчено одним драконом-дикарем. А тебе стоит съездить домой, уведомить слуг, что ты жив, сменить одежду и побриться.

Он перехватывает мою руку, целует ладонь, и я чувствую, как внутри разливается что-то тягучее, сладкое. Счастливое.

Но где-то глубоко, на самом дне этой сладости, засела тупая, ноющая боль. Тревога, которую я старательно заталкиваю поглубже.

Шантажисты молчат.

Две с половиной недели прошло с нашей последней встречи, а от них — ни звука. Ни письма, ни посыльного, ни требований. Это ненормально. Это пугает.

Я должна бы радоваться. У меня появилось время подкопить еще, появилась надежда, что, может быть, они исчезли навсегда. Но я слишком хорошо знаю эту жизнь, чтобы верить в чудеса. Они затаились. Как пауки в темном углу. Ждут. Или хуже — что-то случилось с Алексис. Или с ними. И тогда моя дочь осталась совсем одна, беззащитная, в руках у тех, кому на нее наплевать.

Я не могу спать по ночам. Джодэк думает, что это от переизбытка чувств — он не знает. Он гладит меня по спине, шепчет что-то нежное, а я лежу с открытыми глазами и считаю минуты до рассвета. Боюсь закрыть глаза — вдруг приснится она. Моя девочка. Или вдруг пропущу посыльного, который принесет весть.

Я счастлива. Боги, как же я счастлива! Джодэк рядом, он любящий, нежный, он смотрит на меня так, будто я — центр его вселенной. Мы проводим дни в постели, говорим, смеемся, занимаемся любовью — и это небо и земля по сравнению с тем, что было раньше. Он слушает меня, он слышит, он старается. Я расслаблена с ним, как никогда ни с кем.

Но я не могу радоваться открыто. Не могу позволить себе эту роскошь — просто быть счастливой, не оглядываясь. Потому что каждый раз, когда я позволяю себе слишком много, судьба бьет больно. Это как закон: чем выше взлетаешь, тем больнее падать. А я уже падала. И знаю, как это — разбиваться вдребезги.

Поэтому я улыбаюсь, когда он рядом. И замираю от ужаса, когда остаюсь одна.

За мостовой, где расположилось ателье Румии Стоун, дамы, создающей пикантное нижнее белье, не протолкнуться. Отдаю распоряжение кучеру ждать меня здесь и поспешно выскакиваю из кареты. Нужно отвлечься. Нужно поговорить с подругой, выплеснуть хоть часть того, что накопилось.

Каково же мое удивление, когда, открыв двери мастерской, я оказываюсь в помещении, заполненном дамами. Все взгляды тут же обращаются ко мне. Слышатся перешептывания, любопытные, оценивающие.

— Добрый день, графиня. Пожалуйста, следуйте за мной, — приветствует меня вежливая помощница Моник. — Госпожа велела отвести вас к ней, если вы появитесь.

— Смотрю, у тебя много новых клиенток, — говорю я, усаживаясь в уютное кресло напротив хозяйки.

— Все благодаря тебе и твоему пари с маркизом, — посмеивается вдовствующая маркиза Стоун. — Каждая из присутствующих теперь жаждет “платье как у графини Хальбаум в ночь ее триумфа”. Те, кто раньше осуждал твои наряды за откровенность, теперь хотят быть хоть немного тобой.

— Ночь триумфа? — я непонимающе смотрю на подругу. — Я проиграла пари. А после у нас ничего не было с маркизом Костэром. Мы выяснили кое-какие обстоятельства прошлого, и я сбежала.

— Брось, Эстерлина, — отмахивается Румия. — Кого из дам волнует, было ли у вас что-то после пари? Все с удовольствием следили за тем, как маркиз сломя голову искал одну запоминающуюся особу. Весь высший свет только об этом и судачит. А последние сплетни в газетах о том, что слуги маркиза Костэра не видели его дома пять дней, лишь подогревают интерес к вашим персонам. Насколько мне известно, теперь в клубе Гросса принимают ставки на то, как скоро вы разбежитесь и кто кого бросит.

Гросс, негодяй. Уж он-то не упустит своей выгоды, даже в чужих сердечных делах.

Мы говорим с Румией по душам. Я рассказываю ей почти все — кроме самого главного. Кроме Алексис. Эта тайна слишком тяжелая, слишком опасная, чтобы делить ее даже с подругой. Румия слушает, качает головой, советует, смеется. На час я забываю о тревоге.

Потом делаю заказ — несколько комплектов белья и новое платье — и прощаюсь.

— Обратно в особняк! — командую я, когда кучер помогает мне сесть в карету.

В тот момент, пока он обходит экипаж, дверь с другой стороны резко открывается. Внутрь запрыгивает мужская фигура.

— Что ты творишь? — только и успеваю вымолвить я.