— Полагаю, вы будете приятно удивлены, госпожа, прочитав первую полосу сегодняшнего “Глашатая”, — многозначительно заявляет Тривон, протягивая утреннюю газету.

Я хмурюсь. После всего, что случилось, “приятные удивления” вызывают у меня только тревогу. Но беру макулатуру — и сердце пропускает удар.

“Исповедь бывшего мужа” — гласит заголовок на первой странице.

Я бегло читаю статью, и с каждым словом внутри меня все переворачивается. Маркиз Костэр от имени семьи признает все, что со мной произошло. Публично. Без оговорок. Просит у меня прощения. А в конце — признается в любви.

Какой ужас!

Я бросаю газету на стол, словно она обжигает пальцы. Я же нарочно прячусь от общества! Хочу, чтобы шумиха вокруг моей персоны улеглась, чтобы перестали тыкать пальцами и шептаться за спиной. А он словно все делает назло. Каждое его действие — как крик: “Эстер, я здесь, я люблю тебя, не смей исчезать!”

— Неужели тетушкиного поместья, заваленного цветами, ему недостаточно? — раздраженно спрашиваю я в пустоту.

После выхода той первой статьи и инцидента в мужском клубе я скрылась от всех в дальнем поместье, доставшемся от почившего мужа. Поначалу я вообще хотела бросить все и уехать — куда глаза глядят, лишь бы подальше от пересудов и от него. Но мысли о дочери остановили меня. Если я не дождусь письма от шантажистов и уеду неизвестно куда, они точно продадут Алексис в дом терпимости. Я не могу рисковать. Не имею права.

Но они затаились. Две с половиной недели прошло, а от них ни весточки, будто растворились. Казалось бы, надо радоваться — мне дают время поднакопить деньги. Но меня это не радует. Совсем. За эти недели в моей душе поселились два страха. Первый: злодеи попали в передрягу, и моя дочь теперь где-то одна, беззащитная, испуганная. Второй: они появятся снова и потребуют еще больше, потому что учуяли, что я при деньгах. Эти тревожные мысли крутятся в голове постоянно, не давая нормально спать. Я встаю по утрам разбитой, словно и не ложилась.

А Джодэк словно обезумел. Он пытается разыскать меня, и при этом вытворяет такое, что у меня волосы дыбом встают.

После моего отъезда из клуба под утро мой дом в городе напоминал розарий. “После полуночи я не успевал открывать дверь, — рассказывал Тривон, приехав в дальнее поместье на следующий день к обеду. — Корзины с цветами несли одну за другой”. Я тогда чуть не задохнулась от возмущения. Он что, думает, цветы всё исправят? Думает, лепестками можно засыпать многолетнюю боль?

На четвертый день моего уединения по городу стали расхаживать мальчишки-глашатаи и выкрикивать: “Маркиз Костэр разыскивает свою возлюбленную, графиню Эстерлину Хальбаум! Если кто-то обладает информацией, свяжитесь с маркизом — получите своё вознаграждение!”

Так Джодэк лишил меня даже чаепитий на мансарде. Я не могла высунуть носа, чтобы какая-нибудь сердобольная торговка не донесла ему. За это я крайне зла на этого пройдоху. Но где-то глубоко, на самом дне души, шевелится что-то теплое. Он ищет меня. Не сдается. Не бросает, как тогда.

На шестой день в газете “Раут” — сборнике светских сплетен — вышла огромная статья. Там приводились отзывы разных людей о знакомстве со мной. И все, как на подбор, положительные. Кто-то хвалил мой ум, кто-то — доброту, кто-то — благородство. Я читала и не верила своим глазам. Полагаю, кое-кто спустя столько лет решил восстановить мое доброе имя.

И вот сегодня, на девятый день, Костэр “добивает” меня статьёй в “Глашатае”. Признанием в любви на всю страну.

С раздражением швыряю газету на стол, будто это движение может облегчить вереницу моих несчастий. Но легче не становится. Наоборот — на глаза наворачиваются слезы, и я не понимаю, от чего они: от злости или от того, что я так долго ждала этих слов, но теперь боюсь в них поверить.

В это мгновение тишину поместья разрывает звон дверного колокольчика. Потом еще один.

— Тривон, открой дверь! — кричу я из столовой, выглядывая в дверной проем, ведущий в холл.

Тривона нет. Видимо, спустился на нижний этаж за завтраком. Еще один звонок — настойчивый, требовательный — намекает, что кому-то явно не терпится попасть внутрь. А раз так, это может быть только Гросс Кронкайд. Он один знает, где я скрываюсь.

Встаю из-за стола, уверенно иду к двери и столь же уверенно распахиваю ее, даже не удосужившись посмотреть в глазок.

Оцепенение сковывает меня.

На пороге — Джодэк.

— Доброго утра! — бодро салютует бывший муж. — Могу я войти?

Не дожидаясь ответа, он протискивается внутрь, и я отступаю на шаг, словно от удара.

— Что ты здесь делаешь? — голос срывается на шепот. — Как ты меня нашел?

— Прости, но информаторы останутся безликими. — Он оглядывается, замечает накрытый стол. — О, ты завтракаешь. Знаешь, я бы с удовольствием составил тебе компанию. Я ведь даже не ужинал.

Маркиз Костэр ведет себя слишком самоуверенно. Слишком по-хозяйски. Он просто садится за стол, будто имеет на это право.

— Я не приглашала тебя завтракать, — чеканю каждое слово, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Что ты здесь делаешь?

— Ну, раз ты сразу хочешь перейти к делу, — он поднимается, беспечно пожимая плечами, — то пусть так и будет.

Он подходит ко мне. Встает напротив. И вдруг опускается на одно колено.

У меня перехватывает дыхание.

— Графиня Эстерлина Хальбаум, — он достает из кармана камзола кольцо. Фамильное. Я узнаю его — тяжелый золотой ободок с крупным рубином. — Я очарован вами. Я хочу, чтобы вы вновь стали моей супругой.

— Нет, — выдыхаю я, делая шаг назад. — Я не стану твоей женой, Джодэк.

Меня охватывает волнение, которое вот-вот перерастет в панику. Скажи мне кто-нибудь десять лет назад, что я буду бежать от брака с Джодэком, я бы сочла его сумасшедшим. А сейчас я считаю сумасшедшей саму идею снова заключить союз после той катастрофы, которой стал наш первый брак.

— Ты боишься, что нас снова постигнет неудача? — он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде — ни капли насмешки.

— Неудача? — переспрашиваю с презрением, хотя внутри все дрожит. — Наш брак стал сплошным разочарованием для меня! Если, пытаясь исправить ошибки прошлого, ты хочешь успокоить свою совесть — просто оставь все как есть. Уходи, Костэр. Нам не о чем больше говорить.

Я взмахиваю рукой и направляюсь к выходу из столовой. Только бы уйти, только бы не разреветься при нем.

— Я не стремлюсь успокоить совесть, Эстер, — его голос догоняет меня у самого основания лестницы. — Я действительно без ума от тебя. Последние полторы недели только ты в моих мыслях и в моем сердце.

Он хватает меня за руку. Я дергаюсь, но хватка крепкая.

— Хватит! — выкрикиваю я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Ты путаешь любовь с жалостью! Вся твоя «любовь» проснулась после выхода статьи. Признайся себе: ты просто хочешь исправить совершенные ошибки. Но дело в том, что это нужно тебе, а не мне!

Голос срывается, и я уже не кричу — я плачу. Прямо перед ним. Прямо здесь.

И в этот момент Джодэк подхватывает меня на руки. Без предупреждения, без разрешения. Просто берет и несет вверх по лестнице, игнорируя мои слова.

— Отпусти меня, беспардонный! — кричу я, молотя кулаками по его мощной груди. Но он даже не моргает.

— Где твоя спальня? — спрашивает он, оказавшись на втором этаже.

Моя бравада мгновенно испаряется. Сердце пропускает удар.

— Зачем тебе моя спальня? — испуганно лепечу я.

— Хочу поговорить с тобой в уединенном месте. Без лишних глаз.

— Говори здесь! — заносчиво приказываю я, хотя внутри все трепещет.

— Ну хорошо, — он опускает меня на пол. Я перевожу дух — и тут же он снова опускается на колени. Прямо передо мной, на площадке второго этажа.

— Повторюсь, — его голос становится низким, почти интимным, — я очарован вами, графиня Хальбаум. Впервые за долгие годы я прозрел. И увидел вас — настоящую.

Он запускает руку под подол моего платья. Я замираю, когда его пальцы касаются моей лодыжки и медленно скользят вверх по ноге. Кожа горит в местах прикосновений, мурашки бегут волнами, послушно следуя за движением его руки. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Кажется, если сейчас вздохнуть, этот хрупкий, невероятный миг разрушится.

— Ты мой храм, Эстерлина, — шепчет он. — Моя богиня. И я хочу поклоняться тебе. Отдать всего себя.

Здравый смысл покидает меня. В голове — туман, в груди — пожар, а между ног — сладкая, тянущая боль. Я хочу его. Как тогда, в моей спальне, когда он был в цепях. Как всегда, наверное, хотела.

Но он не останавливается. Задирает подол выше, наклоняется и целует внутреннюю часть моего бедра. Губы — горячие, влажные — оставляют след на чувствительной коже. Ноги подкашиваются. Я не могу устоять, но он ловит меня, подхватывает на руки, как пушинку.

— Так где твоя спальня? — спрашивает хрипловатым, сорванным голосом.

Я смотрю в его серые глаза — там нет злости, нет презрения, нет холода. Только желание. Только я.

— Вторая дверь по коридору, — слышу свой голос словно со стороны.

И понимаю, что проиграла. Проиграла этой любви — больной, неправильной, невозможной. Но такой желанной, что сердце разрывается.