Эстер

Выбегаю из комнаты с затуманенными от слез глазами, вытирая перчатками лишнюю влагу. Стук взволнованного сердца вальсирует из груди в голову и обратно. Нужно успокоиться, взять себя в руки — думаю я, стремительно спускаясь к выходу.

Со стороны раздаются радостные оклики драконов-мужчин. Видимо, решили, что плачу я от переполняющего меня счастья. Идиоты. Они даже не представляют, что у меня внутри — не радость, а черная дыра, которая только что стала еще больше.

— Идите все в бездну! — хочется развернуться и прокричать этим недоумкам. Но крупицы разума, мгновенно представившего последствия, останавливают меня. Нельзя. Не сейчас. Я и так на грани.

Нужно как можно скорее сесть в экипаж и умчаться отсюда. Уже вижу охрану на входе, как резкий рывок в сторону меняет траекторию моего движения.

— Что тебе нужно, предатель? — цежу я сквозь зубы, узрев перед собой бизнес-партнера.

Его лицо с плутоватой улыбкой быстро перекашивается от гнева, глаза начинают гореть недобрым блеском.

— Ты плачешь. Он сделал тебе больно? — сильнее сжимая мое плечо, интересуется Гросс.

Его запоздалая забота вызывает приступ истерического смеха. Горького, надрывного, почти безумного.

— Разве тебя это волнует? — срываюсь на крик. — Я отдала свой долг! Я чиста перед ним, я чиста перед всеми вами!

Слегка нахмурившись, Кронкайд аккуратно разжимает хватку.

— Я поговорю с ним, — убийственным тоном провозглашает он.

— Делай что хочешь! — отрезаю я, с трудом подавив новый приступ истерики. — Меня волнуют лишь деньги. Завтра отправишь посыльного с моей частью прибыли в поместье Тэйтуро.

Холодно, чеканно, как приказ. Я справилась с лавиной эмоций — или хотя бы загнала ее поглубже. Разворачиваюсь и молча, гордо удаляюсь из клуба.

Оказавшись в экипаже, я наконец позволяю себе расслабиться. Чувствам — полный карт-бланш. Слезы текут снова, но теперь я не вытираю их. Пусть.

Вспоминаю, как сидела на кровати, затаив дыхание, и слушала его слова. Давно я ждала этих заветных фраз. Надеялась, что они принесут облегчение, залечат раны, которые болели так долго. Мечтала, что в тот миг, когда он наконец признает свою вину, меня накроет волна очищения, и я стану свободной.

Но когда он просил прощения, я не ощутила долгожданной радости. Ни сладострастного упоения от того, что он наконец признает ошибки прошлого. Вместо этого — только грусть. Тягучая, вязкая, как смола. И тревога, которая сжимает горло.

Я понимаю: за этими словами стоит нечто большее, чем просто признание ошибки. Но ситуация оказалась не так проста, как я себе представляла. Раны, нанесенные моей душе, до сих пор кровоточат. Прощение не решает всех проблем сразу. Оно не убирает тяжесть, лежащую камнем на сердце.

Я закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями. Мне хочется довериться ему. Хочется простить. Но страх перед будущим не отпускает. Между нами еще не все кристально чисто. Сможем ли мы на руинах прошлого и полуправде построить что-то новое? Что будет дальше?

А главное — что со мной? Я столько лет носила эту боль, лелеяла ее, как единственное, что осталось от нас. И вдруг он предлагает... что? Любовь? Искупление? Новый шанс?

Я провожу ладонью по лицу, ощупывая щеки — мокрые, опухшие. И с ужасом понимаю: я не чувствую облегчения. Внутри — пустота. Та самая пустота, которую я заполняла ненавистью, мечтами о мести, надеждой когда-нибудь услышать “прости”.

Но разве можно подчинить то, что сломано?

Я думала, правда освободит. Думала, что когда он узнает все, когда поймет, какую боль причинил — мне станет легче. Но нет. Легкости нет. Есть только осознание: то, что нас связывает с Джодэком — это не любовь в чистом виде. Это больная любовь. Больные чувства. Они опутали нас, как паутина, и мы оба запутались в ней.

Я хочу освободиться. Хочу вырваться из этого порочного круга, где любовь равна страданию, а прощение — новой боли. Может, сейчас, когда я рассказала ему правду, мне станет легче? Может, меня отпустит?

Экипаж катит по ночным улицам, а я сижу, прижавшись к холодному стеклу, и смотрю на проплывающие мимо огни. В голове — каша из обрывков фраз, его голос, мои слезы, его руки на моей спине, гладящие шрамы.

“Ты просишь о невозможном”, — сказала я ему. И это правда. Потому что невозможно простить, когда внутри все еще болит. Невозможно доверять, когда тебя предавали. Невозможно любить, когда любовь убивала.

Я закрываю глаза и шепчу в темноту:

— Отпусти меня... Пожалуйста, отпусти.

Но эхо возвращается только моим собственным голосом.

Джодэк

Я остаюсь один. Стою на коленях посреди этой чужой спальни, среди чужого шелка и чужого воздуха. И только когда дверь за ней захлопывается, позволяю себе сломаться.

Слезы приходят не сразу — сначала внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. А потом этот ком разрывается, и я плачу. По-настоящему, впервые за много лет. Сгорбившись под весом правды, рассказанной Эстерлиной. Под весом собственной вины.

Что мне делать дальше?

Она сказала: “Ты просишь о невозможном”. Значит, о прощении не может быть и речи. А если она не простит меня, то на желании попробовать построить с ней отношения можно ставить крест. Большой, тяжелый, намертво вбитый.

Я встаю, подхожу к окну, смотрю в темноту. В стекле — мое отражение. Разбитое, как и я сам.

Ворвавшийся Гросс Кронкайд прерывает мои размышления.

— Что ты сделал с ней, ублюдок? — хватает меня за грудки, поворачивает к себе. — Признавайся!

Я даже не пытаюсь вырваться. Какая разница?

— Я предал ее, — говорю безэмоционально, глядя куда-то сквозь него. — Оставил одну. А теперь расплачиваюсь за это.

— Что ты там бормочешь! — он трясет меня. — Я спрашиваю: что ты сделал с ней сейчас?

— Ничего. Мы просто говорили о прошлом. Я попросил прощения. Но Эстер ушла, дав понять, что я не заслуживаю его.

Гросс смотрит на меня, и в его глазах — недоверие, смешанное с презрением.

— И что? — он разжимает хватку, отступает на шаг. — Поэтому ты рыдаешь как девчонка?

— Ты не слышал, что я сказал? — мой голос срывается. — Эстер меня не простит...

— Она не простит такую размазню, это точно, — усмехается он, и в этой усмешке — жесткость, которой мне так не хватает. — А вот упрямого маркиза, не останавливающегося ни перед чем... думаю, она простит.

Он уходит, даже не обернувшись. А я остаюсь один с его словами.

Сначала я злюсь. Как он смеет? Что он понимает? Он не знает, что я сделал. Не знает, какую боль причинил. Не знает, что я — чудовище, которое бросило свою жену на растерзание собственному отцу.

Но потом до меня доходит.

А ведь он прав.

Я сижу на коленях, раздавленный, жалкий, и ною о том, что меня не простили. А что я сделал для этого? Сказал пару красивых слов? Поплакал? Попросил прощения? И все?

Гросс прав. Такая размазня, как я сейчас — не заслуживает ничего, кроме презрения. Но если я стану тем, кем был когда-то — сильным, упрямым, не останавливающимся ни перед чем... может, тогда у меня появится шанс?

Я провожу рукой по лицу, вытирая слезы. Они были нужны. Я выплакал свою слабость. А теперь — время действовать.

Она не простила. Но она и не сказала, что никогда не простит. Она ушла, но она выслушала. Она плакала, но она не ударила меня, не прокляла, не плюнула в лицо.

Значит, есть надежда.

Я смотрю на свои руки — те самые, которые гладили ее шрамы. Которыми я не смог защитить ее. Которые сжимали чужие тела, пока она страдала в одиночестве.

Ненависть к себе переполняет меня. Она удушающая, липкая, она выжигает все изнутри. Я ненавижу себя за слепоту, за эгоизм, за то, что был таким идиотом. Ненавижу отца — за его извращенную любовь, за ложь, за то, что он разрушил жизни всех, к кому прикасался. Ненавижу Оцилину — за то, что она была фальшивкой, за каждую улыбку, которая была игрой, за каждое прикосновение, которое было ложью.

Но ненависть не поможет. Ненависть — это топливо, которое сжигает само себя.

Мне нужно нечто большее. Нужно доказать ей, что я изменился. Не словами — делами. Не сегодня — может, никогда. Но я буду пробовать снова и снова. Пока она не поверит. Или пока не прогонит окончательно.

Я улыбаюсь уголком губ — горько, но в этой горечи проступает решимость.

Реванш будет за мной.

Я выхожу из комнаты, и в моей походке уже нет той уничтоженности, что была час назад. Я все еще разбит, все еще виноват, все еще недостоин. Но я буду бороться.

Ради нас. Ради того шанса, которого мы оба заслуживаем.

Даже если этот шанс — один на миллион.