Эстерлина стоит спиной к двери, обнимая себя руками, словно пытается защититься от меня. Когда она поворачивается, в глаза бросается неестественная бледность. Глаза блестят, будто она только что плакала или вот-вот расплачется, а подбородок напряжен до дрожи.

— Что бы ты ни задумал в отношении меня, давай покончим с этим побыстрее, — произносит моя бывшая жена дрожащим голосом.

Я неприятен ей? Она меня боится? Делаю шаг навстречу — она делает шаг назад, недоверчиво глядя на меня из-под длинных ресниц. Сейчас передо мной не яркая бунтарка, а робкая, травмированная несса, которую я когда-то бросил.

— Ты боишься меня, потому что думаешь, что я буду мстить за твою шалость? — спрашиваю, чтобы подтвердить догадки.

— А разве это пари — не часть твоего плана по моему наказанию? — горячо откликается она. — Последние крупицы моей репутации растоптаны. Теперь все будут судачить о том, как весело мы здесь кувыркаемся.

— О боги... — измученно выдыхаю я, проводя пятерней от глаз к волосам. — Я хочу тебя, Эстер, но не из мести. Использовать любовную связь для ответного удара — слишком подло. Хотя, судя по твоему взгляду, ты и так считаешь меня подлецом.

— Ты сам во всеуслышание заявил, что хочешь провести со мной время наедине, — протестует она, не понимая, что я задумал.

— Вот именно — время, а не ночь. Если бы я желал опозорить тебя, то выразился бы иначе.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Правды, Эстер. Мне нужна правда о том, что произошло с тобой в поместье моего отца.

— Не лги, Джодэк. Не верю, что ты заплатил сорок тысяч только для того, чтобы узнать то, что и так написано в газете, — продолжая искать подвох, настаивает она.

— Я хочу услышать эту историю от тебя. Лично.

Она отходит к изящному столику, берет перо и начинает что-то быстро писать. Через минуту протягивает листок.

— Вот. Это расписка, по которой я обязуюсь вернуть тебе деньги, даже с небольшими процентами. Конечно, не в этом месяце, но в скором времени.

Я беру лист, смотрю ей в глаза — той, кого невольно предал, — комкаю бумагу и бросаю на пол.

— Ты пришла сюда, думая, что я потребую от тебя телесной близости. Ты была готова расплатиться телом. Но почему же ты не хочешь немного приоткрыть свою душу? Ты бежишь от душевной близости. Почему?

— Катись в пекло с душевной близостью! — не в силах сдерживать эмоции, всхлипывает она. — Однажды я пустила тебя в свою душу и сердце — и получила предательство!

— Правильно, милая. Кричи, ругай меня, выскажи все, что наболело, — говорю я и, подойдя, обнимаю дрожащую нессу. Она всхлипывает, уткнувшись мне в грудь, и я чувствую, как ее тело содрогается.

Она такая маленькая, такая хрупкая — и такая сильная. Сколько же ей пришлось пережить одной? Сколько ночей она плакала в подушку, пока я купался в лучах чужой любви и лжи?

Я подхватываю ее на руки, беззащитную и плачущую, укладываю на кровать и сам ложусь рядом, не разжимая объятий. Тихие всхлипы разрывают мою душу на миллион мелких кусочков. Я знаю: в ее душевных ранах виноват я. И мое незнание отцовской подлости не освобождает меня от ненависти к самому себе.

— Я помню, как впервые встретил тебя, Эстер, — тихо начинаю я, поглаживая ее по спине. — Ты отчитала меня за порчу имущества. Произвела неизгладимое впечатление. Меня даже отец не ругал, а ты — маленькая хрупкая девчушка — сделала это.

Я чувствую, как на губах сама собой появляется улыбка. Воспоминание такое светлое, такое чистое. Как я мог забыть ту девочку?

— Потом мы стали чаще пересекаться, но я больше не видел и следа той бравады, которая показалась мне в первый вечер. Так я записал тебя в серую массу и перестал интересоваться тобой. Чем старше я становился, тем отчетливее понимал, что помолвка тяготит меня. К тому времени я уже купался в лучах женского внимания и комплиментов. Меня окружали опытные — во всех смыслах этого слова — нессы. Они вели себя уверенно и гордо, а ты... ты терялась на их фоне. Каждый раз, когда я заговаривал с тобой, ты краснела и несла какую-то околесицу. Это выглядело нелепо и убого. Меня бесила эта твоя несуразность. Я не желал связывать себя узами с той, кто не способен вести себя “нормально”. Я представлял, как выхожу с тобой в свет, а ты не можешь поддержать разговор, и я сгораю от стыда.

— Я была безумно влюблена в тебя, — тихо, с горечью, отзывается она. — И желала понравиться. Но из-за неопытности любой разговор превращался в пытку. Боязнь не понравиться тебе преследовала меня. Родители с детства вбивали: только хорошие нессы нравятся приличным драконам. И я старалась — очень старалась — быть удобной. Прятала истинную себя за образом правильной девочки. Я считала тебя взрослым мужчиной, Джодэк. А ты оказался мальчишкой, не способным отличить стеснение от глупости— обиженно откликается она.

— Согласен, дорогая, — честно говорю я. — Я тот еще идиот.

Она молчит. Я чувствую, как ее дыхание постепенно выравнивается.

— Я пожелал разорвать помолвку и сказал об этом отцу. Помню, как он разозлился. Он уверял, что я опозорю семью, если поступлю так — ведь Костэры не бросают слов на ветер. И обещал лишить меня содержания, если я все же решусь на этот шаг. Моя военная карьера только начинала набирать обороты, и мне нужна была финансовая поддержка. Это была первая причина, по которой я не мог отказаться от этого брака. Вторая — Алекс. Он был замкнут и нелюдим, находился на домашнем обучении. Отец постоянно срывался на нем, за каждую оплошность сурово наказывал. Я помню, как гордился собой, когда мне удалось договориться со стариком: я не разрываю помолвку, а он отправляет Алекса в гимназию и дает мне возможность после свадьбы уехать на службу на три месяца.

Я тяжело выдыхаю, вспоминая довольное лицо отца в тот момент. Я думал, что выиграл. Но нет. Этот хитрец одурачил меня.

— Если бы я знал, Эстерлина, что замышляет этот подонок, я бы увез тебя с собой. Но я был так ослеплен собственной значимостью, что постарался как можно скорее оставить тебя. А по пути в военный лагерь я повстречал Оцилину. Девушку-загадку, которой, как оказалось, никогда не существовало.

— Ты грустишь о ней? — робко спрашивает Эстер.

— Хороший вопрос, — задумываюсь я. — В ту ночь, когда ты оставила меня прикованным в своей постели, я понял: есть светлые воспоминания, связанные с ней, и не более. А после статьи и разговора с братом я навсегда выкорчевал Оцилину из своего сердца. Я ведь даже не знаю, любила ли она меня хоть когда-нибудь.

Мы молчим, каждый думает о своем. Я чувствую, как ее тело постепенно расслабляется в моих руках. Она больше не дрожит.

Немного отстранившись, Эстер освободив плечи от алой воздушной ткани и немного ослабив телесный корсаж, берет мою руку и кладет себе на спину.

— Погладь меня, — тихо просит она.

Я подчиняюсь. Веду ладонью от плеча к талии — и вместо гладкой женской кожи ощущаю шершавые рубцы, словно мятую ткань.

— Чувствуешь? — спрашивает она, заметив замешательство на моем лице.

— Что это? — хмурюсь я, но в груди уже все леденеет от страшной догадки.

— Шрамы от кнута. Так выглядит большая часть моего тела, Джодэк. Любимый способ наказания твоего отца.

Сердце пропускает удар. На суде она упоминала, что он наказывал ее, но не предоставила доказательств — потому никто не поверил. Я в первую очередь. Я даже не захотел слушать. Просто вычеркнул ее из жизни, решив, что она лгунья и блудница.

— Ты сломаешь меня, — тихо говорит она.

Я понимаю: от напряжения и злости я слишком сильно сжимаю ее талию. Ослабляю хватку, нежно целую открытое плечо.

— Мое искалеченное тело не отражает и малой толики поломанной души — шепчет она и на моем сердце рождается рубец.

— Расскажешь?

— Лоин Костэр возжелал меня, — начинает она, и каждое слово вонзается в меня раскаленным гвоздем. — В первую неделю это были лишь разговоры о том, как он счастлив, что я стала его невесткой, как я похожа на свою матушку. Потом обычные прикосновения стали более порочными: более долгие и тесные объятия, неуместные поцелуи в губы. Чем ближе он ко мне приближался, тем сильнее мне хотелось убежать. К концу третьей недели он стал обсуждать за столом интимные темы, касающиеся любви. Рассказывал, как сделать мужчине приятно, аргументируя это тем, что ты скоро приедешь и я должна буду показать свое «мастерство».

Я чувствую, как она вздрагивает, и сильнее прижимаю ее к себе. Мысленно осыпаю себя проклятиями за свою безучастность к жизни собственной жены.

— Все изменилось в один миг, — продолжает она, и голос становится глуше, словно она уходит в себя. — Он пришел ночью, когда я спала, и начал гладить меня, поднимаясь от щиколоток все выше и выше. Я испугалась, стала кричать, звать на помощь. Но он залепил мне пощечину и велел молчать. А дальше все только усугублялось. Его ласки стали ежедневными и еженочными. Я не могла нормально спать, боясь, что стоит мне только закрыть глаза, как старикашка тут же явится. Но ему было недостаточно трогать меня. Он жаждал заполучить полную власть над моим телом и душой. Его главным пунктиком было, чтобы я сама согласилась на секс. Почему — не знаю.

Она замолкает, собираясь с силами. Я глажу ее по спине, боясь прервать, боясь дышать.

— Но не это самое страшное. Самое страшное было в том, что я верила и надеялась: ты вернешься, заберешь, спасешь меня.

Ей тяжело дается исповедь. Она замолкает, а я медленно начинаю уничтожать себя изнутри. Она страдала, а что в это время делал я? Я во всю кувыркался с Оцилинной — женщиной, которая была со мной только из-за денег, только ради выгоды. А та, кто любила по настоящему страдала.

— Прошел месяц, второй, а ты все не приезжал. Тогда я поняла, что у меня осталась только я. Тогда-то и случилась первая попытка побега. А за ней последовали удары плетьми по спине. Во второй раз меня били по бедрам. А в третий этот больной извращенец клеймил меня, приговаривая: “Породистые лошади принадлежат мне”.

Я вспоминаю, что видел клеймо на ее лодыжке, когда она тогда подвернула ногу. Кровь отливает от лица. Я готов убить. Убить собственного отца, даже мёртвого. Убить себя за то, что не был рядом.

— После каждого неудачного побега я в отчаянии пыталась наложить на себя руки. Так я лишилась ванны — потому что пыталась утопиться. Лишилась всех острых предметов — он боялся, что я пущу себе кровь. Вдобавок он приставил ко мне молчаливую служанку, которая должна была следить, чтобы я ничего с собой не сделала. Этот упырь сказал: если я что-нибудь с собой сделаю, девочку-служанку забьют до смерти. Я ответственна за свою жизнь и смерть, но брать на себя чужую гибель не желаю.

— Не сразу, но я поняла, что он хочет получать от меня любые эмоции. Страх, слезы, боль, неприязнь. Я так ненавидела его, что поклялась покойной маме: не дать ему ни капли наслаждения. Я научилась замыкаться в себе, не реагировать на его ласки и пошлые лобзания. Превратилась в бездушный камень, лишь бы не дать ему никакого отклика. — она начинает говорить быстрее, словно боясь, что передумает, а может просто повинуясь болезненным, нахлынувшим воспоминаниям. — Спустя полгода таких мучений мне удалось сбежать при помощи служанки. Я сразу направилась к тетушке, потому что глубоко внутри знала: отец сделает все от него зависящее, лишь бы правда не вышла наружу и не навредила семье. Я боялась, что он самолично вернет меня в руки старому маркизу.

Тетушка стала невольным свидетелем моих страданий и решила помочь, предать это дело огласке. Я поначалу отказывалась, боясь навредить тебе и твоей репутации. Если честно, я была столь глупа, что даже после всех мучений первым, о ком я подумала после побега, был ты. Я просила тетушку разузнать, жив ли ты. В моих детских любовных фантазиях муж мог столь долго не навещать жену, только если погиб. И тетя выполнила мою просьбу. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что ты не только невредим, но и обзавелся любовницей. Пока я страдала, ты проживал свою лучшую жизнь, Джодэк. И за это я всегда буду ненавидеть тебя.

В тот период я стала одержима идеей сжечь ваши поместья одно за другим. Спасибо тетушке, что вразумила. Мы решили добиться правды через суд. А дальше ты сам знаешь: вы подкупили судью, и все сошло с рук вашему семейству. А меня выставили блудницей, спящей со слугами. И что это чудо для вашей семейки, что такая тварь вас покинула. Я надеялась, что ты поверишь мне. Но я помню твой взгляд — обжигающий холодом неприязни. Ты смотрел на меня с таким отвращением, будто я заражена всеми болезнями мира. Помнишь, что ты мне сказал?

Конечно, я помню. От того сейчас ненавижу себя больше всего на свете.

— Убирайся вон и не попадайся мне на глаза. Если увижу — высеку, — повторяю я те самые слова, которые когда-то произнес с ледяной яростью. Сейчас мой голос дрожит, в нем нет той жестокости. Только боль. Только стыд.

— Это не умоляет моей вины, но Эстер, прошу поверь, я не знал, что отец подкупил судью. Я так верил ему. Он утверждал, что ты блудница, а он как мог сдерживал твои порывы. Утверждал, что ты готова была спать с кем угодно, лишь бы не быть одной. Он утверждал, что ты хотела соблазнить и маленького Алекса, когда он приехал и именно потому отец с громким скандалом отправил его из дома.

— А ты и рад был поверить, что я монстр, Джодэк. Это ведь так удобно. Удобно переложить свою вину на меня.

Меня переполняет чувство вины и сожаление. Мой эгоизм, моя слепота, моя неспособность видеть дальше собственного носа — все это привело к ее страданиям. Я хочу удавиться от ненависти к себе. И это чувство лишь усиливается от мысли, что я не смог защитить ее. От собственного отца. От своих же предрассудков. От того, кем я был.

Я недостоин ее.

Аккуратно усаживаю Эстер на кровать, а сам становлюсь перед ней на колени. Мужчина на коленях перед женщиной, которую предал. Мои глаза полны слез, голос дрожит, когда я говорю:

— Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я умоляю тебя — прости меня. Я был слеп. Я не понимал, что делал. Моя ненависть к себе и чувство, что я недостоин тебя — это наказание, которое я сам на себя наложил. Я хочу исправить ошибки. Хочу измениться ради тебя. Пожалуйста, дай мне шанс.

Я опускаю голову, плечи дрожат. В этот момент я чувствую себя ничтожным и жалким. Но в то же время во мне теплится слабая надежда. Вдруг она увидит во мне что-то хорошее? Вдруг сможет простить?

— Ты просишь о невозможном. Я любила тебя, Джодэк, но эта любовь не принесла ничего кроме боли. Я больше не хочу болеть тобой — всхлипывает она.

А потом встает и, не оглядываясь, спешно покидает комнату.

Я остаюсь один на коленях посреди пустой спальни. И только сейчас, в этой оглушительной тишине, я понимаю всю глубину своей потери. Я упустил шанс. Настоящую любовь. Счастье, которое могло быть.

И заслужу ли я когда-нибудь его снова — я не знаю.