Я смотрю из окна своей спальни на карету, которая скрывается за поворотом, и думаю: наконец-то мои мучения закончились. Закрываю глаза, прислушиваюсь к тишине — редкой гостье в последние дни. Ни смеха, ни музицирования. Все спокойно и размеренно. Делаю глубокий вдох и шумно выдыхаю, но успокоиться не получается. Странное чувство — будто вместе с собой Эстерлина прихватила и мою выдержку.

«Это все от бессонной ночи и накопившейся усталости», — уверяю себя, направляясь к кровати. — «Немного посплю — и все войдет в норму».

* * *

Стук копыт по мостовой и крики города привлекают мое внимание. Я приоткрываю шторку кареты и наблюдаю за горожанами. Мы медленно движемся сквозь утреннюю толчею.

— Ты меня обидел! — надув персиковые губки, кокетливо заявляет Оцилина. — Этому старому офицеру ты наговорил комплиментов больше, чем мне за все наше знакомство!

— Правда? — подыгрываю я, пряча улыбку. — И как же мне загладить свою вину?

— Колье! Я хочу то жемчужное колье из ювелирной лавки Флоришема!

— Неужели я настолько сильно тебя обидел?

— О, дорогой, колье — это лишь малая плата за мои страдания на этом званом обеде.

Она ловко перебирается ко мне на колени, обвивает шею изящными руками и начинает нашептывать непристойности. Желание берет верх. Сжав тонкую талию, я жадно впиваюсь в губы, терзаю их, пока одна рука уже расправляется с корсажем на спине. Ослабив завязки, просовываю ладонь к шелковистой груди. Оцилина отвечает с той же страстью, чуть откидывается, подставляя шею для поцелуев. Мои губы скользят по нежной коже, оставляя влажную дорожку от шеи до ложбинки. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на свою драконессу в любовном экстазе...

И вместо Оцилины вижу Эстер.

Резко сажусь в кровати, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. Шок — вот что я испытываю. Шок от почти реальных ощущений и от осознания: я соединил в одно целое мою нежную Оцилину и эту сущую демоницу Эстерлину.

Знакомый запах тонким шлейфом ударяет в нос. Что это? Аромат Оцилины? Почему я его чувствую? Повертев головой в поисках источника, замечаю на соседней подушке женский шейный платок.

Точно... Мозг, лениво пробуждаясь ото сна, напоминает: в запале ссоры с бывшей женой я схватил этот платок, хотел сжечь, но остановился, увидев баронессу Терманут. А когда ссора закончилась и я вернулся в спальню, то просто со злости швырнул его на кровать.

Вспомнив Гермину, чувствую, как совесть впивается когтями в душу. Я должен попросить у нее прощения. Наверняка напугал бедную девочку своей пьяной выходкой.

Смотрю на старинные часы в углу — проспал всего два часа.

Умываюсь, привожу себя в порядок и выхожу из своей берлоги. В поместье стоит неестественная тишина. Такая же, как была до приезда Эстер, но сейчас вместо спокойствия она приносит давящее чувство пустоты. Словно из дома вынули душу.

Дойдя до спальни невесты, стучу. Тишина. Нетерпение поднимает голову.

— Простите, господин, — обращается ко мне проходящая мимо горничная. — Несса Терманут просила ее не беспокоить. Сказала, что хочет побыть одна.

— Хорошо. Спасибо, — отвечаю сухо.

Видимо, я сильно задел ее. «Богиня брака, пожалуйста, даруй мне прощение этой милой девушки. Обещаю: впредь буду олицетворением терпения», — мысленно обращаюсь к высшим.

— Брат, я как раз искал тебя, — раздается знакомый голос, едва я минуют последнюю ступень, спускаясь вниз по лестнице. — Не пойму, что случилось? Где все? Такая мертвая тишина.

— Все нормальные драконы и драконессы у себя в покоях. Если же тебя интересует одна взбалмошная особа, я отослал ее из нашего поместья, — отвечаю со сталью в голосе.

— Взбалмошная особа? — не понимает Алекс.

— Графиня Хальбаум. Я говорю о ней.

— Что? Но почему ты отослал ее? Что произошло?

— Меня гораздо больше интересует, что происходит между вами, — перебиваю я. — Как давно вы любовники?

Алекс хорошо притворяется, разыгрывая полное непонимание.

— Я в недоумении. Откуда такие выводы, брат? Мы просто знакомые, не более.

— Хватит заговаривать мне зубы. Ни ты, ни она, судя по всему, сегодня не ночевали дома. По-твоему, это простое совпадение?

— Да. Графиня предупреждала, что к вечеру поедет в мужской клуб по делам. А я ранним утром отправился в редакцию «Глашатая», передать материалы, — оправдывается младший.

— Алекс, не стоит делать из меня круглого идиота. Я знаю правду. — Хватаю его за грудки, слегка встряхиваю. — Я случайно услышал часть вашего разговора в библиотеке. Ты обещал Эстерлине что-то сделать ради вашего «блага». Полагаю, ты хочешь открыто заявить о своей связи с этой падшей женщиной, тем самым нанести удар по репутации нашей семьи.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю:

— Этому не бывать! Если спутаешься с этой пигалицей, я лишу тебя содержания. Без денег она сразу потеряет к тебе интерес, тогда и посмотрим, кто из нас прав.

— Ты такой глупец, брат. Мне искренне жаль тебя. — Алекс смотрит с разочарованием. — Ненависть затуманила твои глаза и разум. Сейчас я не стану ничего доказывать, только предупрежу: послезавтра выйдет моя статья в «Глашатае». Надеюсь, ты обязательно ее прочтешь.

— Если собираешься публично сообщить о чем-то, связанном с Эстерлиной, то лучше убирайся из дома. Иначе не гарантирую тебе безопасность, — жестко заявляю я, ослабляю хватку и отталкиваю брата. Разворачиваюсь и снова направляюсь в спальню — остаться наедине со своими мыслями.

— Если захочешь поговорить или задать вопросы, ты знаешь, где меня найти, — доносится в спину.

Ужасный, отвратительный день. И эта пустота, которая растет в душе с каждой минутой. Бесцельно провожу время до обеда: мечусь по комнате, пытаюсь читать, потом спать. Устав, иду в сад, но и тут ждет разочарование. Обычно простор сада умиротворяет меня, а сегодня не действует. Чувствую себя словно в клетке. Мечусь, пытаясь освободиться... от чего? От себя самого?

Звон колокола на фасаде дома оповещает об обеде. Внутри все сжимается: одновременно надежда и тревога. Надеюсь, что за столом это гнетущее чувство наконец уйдет или притупится разговорами. Но тревожит мысль: придется извиняться перед семьей Терманут за мое отвратительное поведение.

— Простите, что заставил вас ждать, — говорю, входя в обеденный зал с опозданием. Окидываю взглядом присутствующих и расстраиваюсь: только родители невесты. Гермины и Алекса нет.

— Фрэджа, как чувствует себя Гермина? — обращаюсь к будущей теще.

— Я не знаю, ваше сиятельство. Гермина заперлась и не выходит из спальни, — виновато отвечает она.

— Полагаю, это моя вина. Пожалуйста, приступайте к обеду, а я пойду поговорю с будущей супругой.

Призываю последние капли хладнокровия. Алекса за его неявку хочется стукнуть. Может, хорошая взбучка поможет? Поравнявшись с его покоями, резко открываю дверь, готовый предъявить претензии. Но брат спит, и на его юношеском умиротворённом лице — ни тени беспокойства. Смиренно отступаю.

Иду ко второй персоне, не явившейся на обед.

— Гермина, пожалуйста, открой дверь. — Три коротких стука. — Нам нужно поговорить. Я хочу видеть твои глаза.

Тишина. Ни шагов, ни звуков.

Стучу настойчивее:

— Гермина, откройте. Вам все равно придется выйти. Почему бы не сейчас?

Снова тишина. Сердце пропускает пару ударов, в голову лезут страшные мысли. Вдруг она решилась на крайние меры, поняв, что не сможет жить с нелюбимым? И в этом виноват я. Я напугал ее.

Тревога разгоняет пульс.

— Гермина, открывайте, иначе я выбью дверь! — иду на крайние меры.

Минуты текут бесконечно. Никто не отвечает. Зову слуг, и мы принимаемся выбивать дверь. Тщетно.

— Господин, мы несем бревно. Будем использовать как таран, — докладывают подоспевшие конюхи, кучер и садовник.

Замечаю у окна барона и баронессу — они молча наблюдают за суетой. Фреджа белая как мел, вот-вот упадет в обморок, опирается на грозно насупившегося мужа.

Стараюсь сохранять хладнокровие, но внутри молюсь: только бы нежная Гермина не натворила бед. Я себе этого не прощу.

Работаем слаженно. Слуги раскачивают бревно, я веду отсчет.

— Один! — кричу, и дверь с треском поддается.

Первым влетаю в спальню. Мрак. Шторы задернуты, полог балдахина опущен. Бросаюсь к кровати — пусто. В ванную — никого. Рву шторы, заглядываю в каждый угол. Пусто.

— Обыщите все! — кричу слугам.

Они кидаются переворачивать комнату вверх дном.

Стою посреди этого хаоса, ловлю сочувственные взгляды и чувствую, как закипаю.

— Кто и когда последний раз видел баронессу? — обращаюсь к сбежавшимся слугам.

— Ранним утром, часов в семь... — Вчера вечером... — наперебой отвечают они.

— Около девяти, — подает голос та самая горничная, что говорила мне про «не беспокоить».

Подхожу к ней вплотную, пылая яростью. Девушка сжимается, пятится.

— Ты! Это ты сказала, что баронесса просила не беспокоить! Когда она тебе это сказала? Во сколько?

— Это не она сказала, а графиня.

— Графиня?

— Да, графиня Хальбаум, — пищит служанка, трясясь от страха.

— Я каждое слово должен из тебя вытягивать?! Рассказывай все как было!

— Я не присутствовала при разговоре. Единственное, что знаю: графиня зашла попрощаться. Баронесса попросила меня найти большой сундук для вещей, которые хочет отдать сестре на прощание. Я отыскала и отправила Робера и Пепе отнести сундук, а потом они же грузили его в карету. Минут через пять я пошла узнать, не нужно ли еще чего, но графиня уже подходила к лестнице и сказала, что баронесса просила не беспокоить, легла отдохнуть.

Все внутри закипает. Так и хочется крикнуть, что все, кто верит Эстерлине, — идиоты. А возглавляет эту процессию мой братец.

— О, ваша светлость! — рыдает Фреджа, протягивая ко мне руки. — Прошу, не сердитесь на Гермину! Это Эстерлина выкрала ее, убедила бежать! Сама Гермина ни за что бы не пошла на такое!

— Я знаю, баронесса. — Сжимаю зубы. — Я обязательно верну невесту.

Умолчав, что к младшей баронессе у меня тоже есть вопросы.

— Вы знаете, где живёт Эстерлина? — спрашиваю у родителей.

Оба отрицательно качают головами.

— Кучер, возивший Эстерлину, уже вернулся? — обращаюсь к слугам.

— Нет, — робко отвечает конюх.

— Ясно. Как только вернется, живо сообщите мне. И подготовьте новую карету.

Сжав кулаки до хруста, направляюсь в кабинет. Ну Эстерлина! Ну пройдоха! Даже уезжая, умудрилась устроить переполох.

Мысли мечутся: гнев, обида, и где-то глубоко — странное, почти болезненное уважение к ее дерзости.