— Что вы задумали? — гневно вырываюсь я из цепких лап молодого дракона, едва дверь столовой захлопывается за спиной. От напряжения ладони мгновенно становятся влажными.

— Давайте поговорим, я все объясню, — любезно отвечает Алекс, но я замечаю, как его взгляд скользит поверх моего плеча — он раньше меня замечает приближающуюся прислугу. — Пройдемте в библиотеку, — бросает скоропалительно и, вновь взяв меня под локоть, мягко, но настойчиво подталкивает к знакомой двери.

Он явно не хочет устраивать сцен на глазах посторонних. А может, просто боится, что нас подслушают. Но от этой заботы мне становится только тревожнее.

— Я не собираюсь играть в ваши игры, предупреждаю сразу, — заявляю я, переступив порог библиотеки. Голос звучит тверже, чем я себя чувствую. На самом деле внутри всё дрожит мелкой противной дрожью.

— Бросьте, графиня. Я не веду никакой игры. Единственное, чего я желаю, — открыть правду. Всю правду. Даже ту, которую не знаете вы.

— Какое благородство! — язвлю я, и слова обжигают горло. — Я думала, мы сможем остаться добрыми друзьями, но, увы, вы такой же лицемер, как ваш брат! Поганая кровь, к сожалению...

Последние слова вырываются с такой ненавистью, что я сама пугаюсь. Но не могу остановиться. Слишком много лет копилось это внутри.

— Я прекрасно понимаю ваш гнев, — Алекс виновато склоняет голову, и этот жест обезоруживает. — Окажись я на вашем месте, я бы тоже ненавидел семью своего мучителя и мужа-предателя.

Он делает паузу, а когда поднимает на меня глаза, я вижу в них слезы. Настоящие. Живые.

— Знаете, Эстерлина, мне долгое время не давала покоя та ссора с отцом. Я не мог понять, почему он выгнал родного сына из-за простого разговора с невесткой. Почему прервал всякое общение. А когда стал старше... когда влюбился сам... я понял. Понял, что им двигало. Это дурацкое, извращенное желание обладать той, кто никогда не будет принадлежать тебе, — с пылом заявляет он, и каждое слово врезается в меня, как раскаленное клеймо.

Ноги подкашиваются. Мир плывет перед глазами. Я не в силах больше стоять и просто падаю на диван, чувствуя, как деревянные пружины жалобно скрипят под тяжестью моего тела и всей той боли, что вдруг навалилась с новой силой.

— Я не стану вас уверять, что готовлю эту статью только ради вашего доброго имени, — Алекс быстро присаживается рядом и берет меня за руку. Его ладонь теплая, моя ледяная. — Нет, я делаю это ради всех нас. Чтобы вскрыть эту гноящуюся рану. Ваша жизнь, жизнь моего брата и моя... они пошли под откос из-за одного старого маразматика-извращенца.

— Я говорила правду на суде, — шепчу я едва слышно. — Мне никто не поверил. Так с чего вы решили, что кто-то поверит газетной статейке?

— У вас не было доказательств. Не было свидетелей. А у меня — есть. Я владею полной картиной. Я общался с сестрой Оцилины, нашел служанку, которая помогла вам сбежать и скрывалась все эти годы, — с юношеским пылом перечисляет он.

Каждое его слово — как удар хлыста. Оцилина. Та, чьёеимя я ношу как вторую кожу. Если он докопается до правды о дочери...

— Однажды я уже пережила этот кошмар, — говорю я, пытаясь вернуть контроль над голосом. — И не хочу его повторения.

— Если вы поделитесь деталями, которых мне не хватает, мы сможем восстановить вашу репутацию, — настаивает он, и в его тоне звучит неподдельная мольба.

— Да плевать мне на мою репутацию! — взрываюсь я. — Найдите другую девицу, за счет которой устроитесь в газету!

Вскакиваю, намереваясь бежать. Спрятаться. Забиться в угол и не высовываться, пока этот ураган не пронесется мимо. Но Алекс молниеносно оказывается у двери, заслоняя выход своим телом.

— Прошу вас, Эстер. Я все равно представлю эту статью. И она будет на первой полосе «Глашатая». Помогите мне. Расскажите свою историю. Неужели вы не хотите, чтобы мир узнал правду?

Хочу ли? Я не знаю. Я так долго жила во лжи, так долго пряталась, что правда пугает меня почти так же, как тот старик в моих кошмарах.

Мечусь по библиотеке, нервно теребя тканевую розу на талии. Сердце бешено колотится, разгоняя по венам ледяную кровь. Но где-то глубоко внутри холодный расчет все же берет верх. Я должна узнать, что ему известно. Если он раскопал что-то про мою беременность, про Алексис... я должна убедить его, что все не так.

Информация — смертельное оружие. И я могу создать вокруг нужных мне тем непробиваемый щит.

— Хорошо, — останавливаюсь и делаю вид, что сдаюсь под его напором. — Что вы хотите узнать? И что вам уже известно?

— Давайте присядем, — он галантно указывает на диван. — Я хочу знать подробности того, что случилось с вами в доме моего отца. Куда вы отправились после развода. И что произошло с вашей тетушкой.

Мы садимся вполоборота друг к другу. Я чувствую его близость, его дыхание, и внутри все сжимается.

— Я готова рассказать, что было в доме вашего отца, — отвечаю ультимативно. — Но то, что случилось после побега... это моя личная «чистка ран». К той истории это не имеет отношения.

Он молча кивает, и я выдыхаю.

— Прежде чем мы начнем, — добавляю я, — хочу уточнить: вы действительно намерены писать нелицеприятную правду? Даже если она разрушит память о вашем отце?

— Не вы, а ты, — с печальной улыбкой поправляет он. — Мы ведь договорились. Да, я намерен предоставить правду. Может, тогда вы с Джодэком наконец поймете друг друга и сможете простить.

— Боюсь, это невозможно, — отзываюсь я и замолкаю на несколько долгих секунд, собираясь с духом. Воспоминания тяжелым грузом давят на плечи.

Алекс пододвигается ближе и осторожно приобнимает меня одной рукой, а второй берет мою руку в свою. Я понимаю: это жест поддержки, не больше. Но от его тепла по телу разливается странная, щемящая нежность. Давно меня никто не обнимал просто так.

— Ты правда уверен, что хочешь это сделать? — шепчу я, поднимая на него глаза. — Осознаешь, какой удар по репутации вашей семьи последует? А Джодэк... он будет в ярости. Сочтет тебя предателем.

— Думаю, со временем он поймет, — тихо отвечает Алекс. — Я делаю это ради нас.

На мгновение мне кажется, что за дверью слышны удаляющиеся шаги. Прислуга? Или просто скрипнула половица?

— Ладно, — решаюсь я, чувствуя, как внутри смешиваются страх и странное облегчение. — Раз ты осознаёшь последствия, расскажи, что ты узнал. А потом я решу, готова ли добавить что-то еще...