— Ты ведь знаешь, кто эта дамочка? — на всякий случай интересуюсь я у младшего брата, едва мы оказываемся в его комнате.

Алекс поднимает на меня насмешливый взгляд и продолжает раскладывать вещи из дорожной сумки. Его беззаботность сейчас раздражает почти так же, как присутствие этой женщины в моем доме.

— Где твои манеры, брат? — шутливо отчитывает он. — Разве ты не знаешь, что гостям надо дать отдохнуть с дороги?

— Отнесись серьезно к моему вопросу.

Он театрально закатывает глаза, но все же отвечает:

— Конечно, я знаю, что это графиня Эстерлина Хальбаум. В прошлом — твоя жена. А в настоящем... — он замолкает, прищуривается. — Кстати, кто она тебе в настоящем? Как у вас складывается общение?

Этот вопрос застает меня врасплох. Как у нас складывается общение? Я и сам не знаю. Мы мечемся между ненавистью и... чем-то еще. Чему я отказываюсь давать название.

— Это Эстер, — отвечаю уклончиво. — Как, по-твоему, у нас может складываться общение?

Алекс усмехается, но в его глазах мелькает что-то похожее на понимание. Или мне кажется?

— Лучше расскажи, как так вышло, что вы прибыли вместе? — перевожу я тему.

— Пересеклись в мужском клубе Гросса, — пожимает плечами брат, явно не желая вдаваться в подробности.

Меня такой ответ не устраивает. Внутри закипает глухое раздражение.

— Я могу понять, что там забыла эта... — я давлюсь словом «куртизанка», но все же произношу его. Но что ты там делал?

Алекс вдруг становится серьезным. Смотрит на меня с легким укором.

— Жаль, что ты столь нелестно отзываешься об Эстер. Она милая, открытая несса. Я, конечно, не знаю ее так долго, как ты, но мы вместе провели полтора часа в пути от города до поместья. И меня ее компания вполне устраивала.

На его губах появляется та самая полуулыбка, которая всегда означала, что он составил собственное мнение и менять его не намерен.

— Это и есть способность графини, — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все кипит. — Пускать пыль в глаза, создавать положительное впечатление. На самом деле она та еще змея. Неужели ты забыл, как отец по ее ультиматуму отец вышвырнул тебя? Десятилетнего мальчишку?

Я знаю, что бью по больному. Знаю, что эти воспоминания до сих пор ранят его. Но он должен понять, с кем имеет дело.

Алекс замирает. В его глазах мелькает тень прошлой боли, но он быстро берет себя в руки.

— Я все помню, — тихо говорит он. — Поверь, я ни раз задавался вопросом: как восемнадцатилетняя провинциальная простушка смогла заставить прожженного жизнью старикашку принять ее ультиматум? Не находишь это странным?

Он делает шаг ко мне, и в его голосе звучит что-то, чего я раньше не слышал — сомнение. Глубокая, выстраданная тоска.

— Мы ведь знаем все со слов отца, — продолжает Алекс. — А что, если он лгал? Ты ни разу не усомнился в его словах?

Эти вопросы вонзаются в меня острыми кинжалами.

Я смотрю на брата и вижу в его глазах не наивность, а боль. Боль ребенка, которого когда-то отвергли. Которому сказали, что он недостаточно хорош. Который всю жизнь носил в себе это клеймо.

Мне становится жаль его. Жаль до скрежета зубов.

Но вместе с жалостью приходит и злость. На Эстер. На то, что она снова вмешивается, снова плетет свои сети, снова заставляет людей сомневаться в тех, кого они любили.

— Я не сомневаюсь в словах отца, — отрезаю я жестче, чем следовало бы. — А вот ты, братец, купился на ее уловки. — Качаю головой, чувствуя, как разочарование сдавливает грудь. — Она лучший манипулятор на всем континенте. Так что твоей доверчивой душе лучше избегать ее общества.

Алекс неопределенно пожимает плечами.

Это его фирменный жест. Он слышит, что ему говорят, кивает, соглашается — а потом все равно сделает по-своему. Всегда так делал. С детства.

Волна ностальгии накрывает меня с головой. И я, не думая, вскидываю руку и бросаю в него магический огненный шар.

Глаза Алекса вспыхивают весельем. Он мгновенно реагирует — водяной шар летит навстречу, гася пламя на подлёте.

— Ах ты щенок! — смеюсь я и швыряю следующий.

— Сам такой! — он уворачивается и атакует в ответ.

Начинается «братская бойня». Магические шары летают по комнате, сталкиваются, взрываются фейерверками. Мы носились так в детстве по всему дому, пока отец не заставал нас и не наказывал обоих.

Сейчас нет отца. Нет наказаний. Есть только мы — два дракона, забывшие обо всем на свете.

Бойня заканчивается, когда мы оба, запыхавшиеся и обессиленные, плюхаемся на ковер рядом с кроватью. Грудь ходит ходуном, на лбу выступает пот, но на душе — впервые за долгое время — легко и спокойно.

Я окидываю взглядом комнату, оценивая ущерб. Прожженная картина на стене. Испорченные шторы. Обгоревший край стола.

— Ущерб вычту из твоего годового содержания, — шучу я, поднимаясь с пола.

Алекс шутливо бьет меня кулаком по ноге и улыбается той самой улыбкой, которую я помню с его детства. Светлой. Открытой. Доверчивой.

— Через пятнадцать минут обед, — говорю я по-отечески. — Постарайся не опоздать.

Закрываю за собой дверь и чувствую, как на губах расползается глупая, расслабленная улыбка.

Но она тает так же быстро, как и появилась.

Потому что я вдруг осознаю: Алекс так и не ответил на мой вопрос. Что он делал в мужском клубе? Зачем приехал так рано? И почему уклонился от ответа?

Неужели он что-то скрывает?

Тревога холодной змеей заползает в душу. Я слишком хорошо знаю этот взгляд — отводит глаза, когда говорит не всю правду. И сейчас, вспоминая наш разговор, я понимаю: брат что-то недоговаривает.

Но что?

И главное — как это связано с Эстер?