Тепло, разливающееся по моему телу, гасит тревожность, забирая кошмарный сон, а крепкий запах сандала, смешанный с запахом мужского разгорячённого тела, забивает моё обоняние, словно оседает глубоко в лёгких, понемногу отвоёвывая ощущение реальности происходящего.

Я чувствую тёплую, крепкую мужскую ладонь, медленно поглаживающую мою спину. Там, где она касается оголённой кожи, не прикрытой сорочкой, проходит приятный импульс — от поясницы вверх, к затылку, рассыпаясь мурашками по плечам. Так нежно и так интимно ощущается тёплое дыхание у основания моей шеи, словно прелюдия перед близостью. Чужие губы почти касаются кожи, дразня, обещая, сводя с ума.

Это возбуждение передаётся мне через прикосновения. Я не контролирую его, не хочу контролировать. Моё тело живёт само по себе, откликаясь на каждое движение, на каждое дыхание. Я откидываю голову назад, подставляя шею под его губы, и открываю глаза.

Серые глаза. Обычно наполненные злостью и презрением, сейчас затуманены похотью. В них — голод. Тёмный, первобытный, ненасытный.

— Джодэк... — ошеломлённо произношу я, и это имя, сорвавшееся с губ, разрушает магию момента.

Мы оба словно выходим из транса. Он замирает, его руки на моей спине перестают двигаться. Я чувствую, как напрягается каждая мышца его тела, прижатого ко мне.

Он резко разжимает объятия.

— Ай! — вскрикиваю я, оказавшись на полу скорее от неожиданности, чем от боли.

— Прости, — на секунду потеряв свою стальную маску, растерянно произносит мой бывший.

В его голосе — искреннее сожаление. Но длится это лишь мгновение. Он тут же берёт себя в руки, и лицо вновь становится непроницаемым.

— Давно ты страдаешь лунатизмом? — холодно интересуется он, протягивая мне руку.

Я смотрю на его ладонь — ту самую, которая минуту назад так эротично поглаживала мою спину. Вспоминаю тепло его пальцев, и низ живота предательски сжимается.

— Что это сейчас было? — не собираясь отвечать на вопрос, иду в атаку я. Голос дрожит, и я ненавижу себя за эту дрожь.

— Я спас тебя от кошмара, судя по всему, — он говорит наставническим тоном, словно провинившейся ученице. — В этой ситуации уместно сказать спасибо — и будем квиты.

Он всё ещё держит руку протянутой, галантно ожидая, когда я соизволю принять его помощь.

— Сказать спасибо за то, что ты меня лапал? — возмущение вспыхивает во мне, заглушая остатки смущения. — Серьёзно?

Я вкладываю свою руку в его могучую ладонь и тут же жалею об этом. Потому что прикосновение обжигает. Потому что я вспоминаю, как эти же пальцы всего минуту назад гладили мою кожу.

Вставая, я невольно опускаю взгляд и замечаю увеличившийся бугор в паховой области. Щёки вспыхивают огнём.

Он аккуратно поднимает меня и проводит к кожаному дивану. Сажает, словно фарфоровую куклу, и сам опускается в кресло напротив. Между нами — журнальный столик и пропасть в десять лет.

— Эстер, — говорит он, и в его голосе проскальзывают усталые нотки. — Если бы ты имела совесть и сообщила, что страдаешь лунатизмом, я бы подготовился к ночным похождениям моей гостьи. А так мне пришлось импровизировать. Первое, что я вспомнил: нельзя будить резко, нельзя делать громких звуков. — Он смотрит на меня в упор. — Давно ты этим страдаешь?

Он встаёт, подходит к небольшому бару, спрятанному в книжном стеллаже, наливает в стакан янтарную жидкость и протягивает мне. Я машинально беру стакан, хотя не собираюсь пить в присутствии этого мужчины.

Меня сейчас заботит другое. Что он будет делать? Выгонит из дома под предлогом того, что я «ненормальная»? Расскажет моей семье, чем обострит и без того натянутые отношения с отцом?

— Брось, — говорю я резче, чем следовало бы. — Хватит изображать из себя саму галантность. И вообще, как ты оказался здесь? Следил за мной?

— Я не следил за тобой, — цедит он сквозь зубы, и снисходительность в его взгляде сменяется злобой. — Ты находишься в моём доме. И по-моему, я имею право ходить где хочу.

Он делает шаг ко мне, нависая, подавляя.

— Я знаю, что горничная находила тебя здесь, — его голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Значит, в прошлый раз это тоже был приступ лунатизма? Ты осознаёшь, что в таком состоянии опасна для окружающих и в первую очередь для себя?

Его брови смыкаются на переносице, и я вижу в его глазах не просто злость — там мелькает что-то похожее на беспокойство. Но я не верю. Не могу верить.

К сожалению, мое пребывание в этом доме под большим вопросом. Единственное, что я могу сделать, — заставить его сомневаться.

— Может, я лунатила, — я встаю с дивана, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти игриво. — А может, и встречалась с кем-то за твоей спиной. Правду тебе не суждено узнать, Джодэк.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя спиной его взгляд. Внутри всё трясётся, но я не позволяю себе обернуться.

— Сядь! — рявкает он так, что стены вздрагивают. — Ты не ответила на мои вопросы.

— Такие приказы ты будешь отдавать своим псам, — беззаботно бросаю через плечо, продолжая идти.

— Алекс, — бросает он мне в спину.

Я цепенею.

Внутри всё обрывается. Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом начинает колотиться где-то в горле. Неужели я обмолвилась о дочери?

— Что ты сказал? — медленно поворачиваюсь к нему, не веря своим ушам.

На его губах играет самодовольная улыбка. Он понимает, что попал в самую точку.

— Ты столь беспринципна, Эстер, что я не устаю поражаться, — произносит он с расстановкой, смакуя каждое слово. — Быть в кровати у преступника Кронкайда. После — спать с Адрианом, уверяя, что он твой избранник. И в конце концов — прыгать в койку к какому-то Алексу.

Воздух заканчивается. Не угадал, не понял, подумал что Алекс — мужчина. Я сдавленно выдыхаю, и во мне закипает такая ярость, какой я не чувствовала никогда. Рука сжимает стакан сама собой. И не в силах больше сдерживаться, я выплёскиваю содержимое прямо ему в лицо.

— Не смей даже произносить это имя!

Янтарная жидкость дорожками стекает по его лицу. По лбу, по переносице, по щекам. Он багровеет, желваки ходят под кожей, но он не двигается. Только смотрит на меня — тяжёлым, пронизывающим взглядом.

— Что, даже у куртизанок есть чувства? — язвительно усмехается он, вытирая лицо рукавом халата.

— Называй меня как хочешь, — голос мой дрожит от гнева. — Но мои чувства хотя бы к живым. А ты, лицемер! Собираешься жениться на моей сестрёнке, сам испытывая чувства к умершей нессе. Какой из тебя муж? Если ты, скотина, намерен до конца дней носить свою печаль по умершей любовнице, словно орден?

Я слишком поздно понимаю, что перехожу черту. Лицо Джодэка меняется мгновенно. Вся краска сходит с него, оставляя мертвенную бледность. Даже губы белеют.

Его взгляд... Такого взгляда я не видела никогда. В нём нет злости. В нём нет ничего. Абсолютная, вымораживающая пустота. Он смотрит сквозь меня, словно я уже труп.

Мне становится по-настоящему страшно. Бокал выпадает из онемевших пальцев и разбивается о паркет с оглушительным звоном. Этот звук выводит меня из оцепенения.

Я бросаюсь прочь.

Дракон настигает меня у самого выхода. В одно мгновение он оказывается рядом, прижимает меня спиной к двери, блокируя моё тело своим. Я оказываюсь в ловушке — между тяжёлой древесиной и его каменной грудью.

— Отпусти! — я пытаюсь вырваться, извиваюсь в его руках, но он словно скала. Неподвижный, несокрушимый.

Одной рукой он с лёгкостью запрокидывает мою голову, другой фиксирует талию, не давая двинуться. Я замираю, глядя в его бешеные глаза.

А потом он впивается в мои губы поцелуем.

Это не нежность. Это война. Его губы жёсткие, требовательные, они ломают моё сопротивление, не спрашивая разрешения. Я сжимаю зубы, но Костэр, словно одержимый, пытается углубить поцелуй. Я чувствую его язык, требующий впустить его, чувствую жар его тела, чувствую, как его рука сильнее сжимает мою талию, притягивая ближе.

Вкус алкоголя на его губах смешивается с моим отчаянием.

В порыве злости я прикусываю его нижнюю губу. Резко, сильно, до крови.

Он мгновенно отстраняется. На его губе выступает алая капля. Он медленно вытирает её костяшкой пальца, глядя на меня с самодовольной ухмылкой. В его глазах пляшут бесенята.

— Ну ты и сволочь! — выпаливаю я, тяжело дыша. Губы горят от его поцелуя, сердце колотится где-то в ушах.

— Ты тоже, дорогая, — его голос звучит низко, с хрипотцой. — Ведь ты целуешься с мужем своей сестрёнки всего за шаг до свадьбы.

Эти слова бьют наотмашь.

Я открываю рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это он напал, что я не хотела, что...

Но Джодэк уже отодвигает меня с пути. Открывает дверь и уходит, даже не обернувшись.

А я остаюсь одна.

Прислоняюсь спиной к холодной двери, закрываю глаза и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце.

Губы всё ещё помнят вкус его поцелуя. Тело всё ещё дрожит от его прикосновений. А в голове — каша из мыслей, страхов и чего-то ещё, чему я боюсь дать название.

Потому что где-то глубоко внутри, под слоями ненависти и обиды, пульсирует запретное, постыдное, невозможное…