За окном гремят раскаты грома, и проливной дождь барабанит по стёклам, словно тысячи маленьких барабанщиков.

«Дождь смывает слёзы и горечь по усопшим», — думаю я, находясь в состоянии, близком к бреду.

В палате госпиталя я один. Все из-за моего происхождения и капитанского звания — соседи по палате не положены, уединение обязательно. Одиночество и неконтролируемый приём опиоидных средств, призванных заглушить боль, лишь усугубляют моё состояние.

Будь это рана от оружия, было бы проще. Но раны, нанесённые магией, заживают дольше, а болят сильнее обычных. Рваная рана на боку — это терпимо. Меня не пугает боль, я привык к ней. Но полуослепшие глаза... Мысль о том, что я могу больше никогда не увидеть её лица, терзает сильнее любой магической раны.

Дверь в палату приоткрывается, и луч яркого света на мгновение прорезает темноту ночи.

Возможно, это кто-то из лекарей. Но тогда почему они не подходят ко мне? Я пытаюсь сфокусировать затуманенное опиатами зрение, но могу различить лишь размытый силуэт.

— Кто вы, мадам, и что вам нужно? — стараюсь говорить чётко, насколько это возможно в моём состоянии. Голос звучит хрипло, чуждо.

Силуэт нессы, словно призрак, освещаемый тусклым светом небольшой лампады в углу, движется ко мне. Плавно. Робко. Словно боится спугнуть.

— Я узнала о твоём ранении и приехала, — сообщает женский голос с плохо скрываемым волнением.

Сердце пропускает удар.

Какой же он знакомый. Какой родной...

Девушка подходит ближе и осторожно присаживается на край кровати. Тонкий, сладкий, ягодный запах достигает моего обоняния, и я узнаю его из тысячи. Так пахнет только она.

Оцилина. Моя милая, моя нежная, моя любимая.

Она всё-таки нашла в себе силы приехать. Зная, как она ненавидит больничный запах, как не переносит вида крови. Она здесь. Ради меня.

Несмотря на то, что я не могу видеть её лица — только очень размытые очертания, — я резким движением обнимаю её, притягивая к себе, почти падая на неё.

Бок простреливает острой болью, рана словно вспыхивает огнём, но чувства, льющиеся из меня, гораздо сильнее любой физической боли. Она пытается сопротивляться, напрягается в моих руках, но я не отпускаю.

— Пожалуйста, — шепчу я, уткнувшись в основание её тоненькой шеи, вдыхая этот пьянящий аромат. — Не сопротивляйся. Не шевелись. Просто побудь со мной.

Чувствую, как её пульс бьётся под моими губами — часто, испуганно, отчаянно.

— Я молил богов, чтобы ты простила меня, — слова вырываются сами, горячие, болезненные, искренние. — За те слова, что я сказал при расставании. За то, что усомнился в тебе. Прости меня, пожалуйста.

Она замирает. А потом я чувствую на своём виске тёплые капли.

Слёзы.

— Не плачь, милая, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы взять её лицо в свои ладони. Оно такое маленькое, такое хрупкое в моих руках. Я не вижу черт, только размытое пятно, но это не важно. Я знаю каждую линию её лица наизусть. — Ты не должна плакать из-за меня. Я не стою твоих слёз.

Я начинаю покрывать её лицо поцелуями — лоб, брови, веки, щёки, стирая губами солёную влагу. Целую каждый дюйм, до которого могу дотянуться, и чувствую, как её дыхание сбивается, становится прерывистым.

Мои губы находят её губы. Сначала поцелуй нежный, почти невесомый. Я просто касаюсь, дарю тепло, прошу прощения. Она напряжена, я слышу слабый протест, но с каждой секундой углубляю поцелуй, и любимая тает в моих руках.

Она сдаётся. Отдаёт себя всю нахлынувшей страсти, забывая о боли, о госпитале, о том, что нас разделяло. Упорно игнорируя боль в боку, я начинаю осторожно расшнуровывать её корсаж. Пальцы дрожат — то ли от слабости, то ли от желания.

— Стой! — она отстраняется, тяжело дыша. — Ты ранен. Мы в госпитале.

— Да, милая, — я вновь притягиваю её к себе, находя её губы. — И я лучше умру под тобой, чем от этой проклятой раны.

Она всхлипывает — то ли от смеха, то ли от слёз, — но больше не сопротивляется.

А дальше — ласки. Жадные, отчаянные, какие только возможны в моём состоянии. Мои руки блуждают по её телу. Я глажу её спину, плечи, бёдра, и с каждым прикосновением чувствую, как уходит её скованность. Но с самого начала я ощущаю что-то странное. Необъяснимое напряжение. Она словно боится. Словно впервые.

Я отгоняю эту мысль. Просто соскучилась. Просто переживает.

Когда терпеть пульсацию в паху становится невозможно, я осторожно усаживаю её верхом на себя. Резкий толчок — и я вхожу в неё.

Тяжело. Тесно. Так тесно, что на мгновение я замираю.

Если бы это была не Оцилина, если бы я не знал её так хорошо, я бы поклялся, что она девственница.

Но я отгоняю и эту мысль. Ещё несколько толчков, лёгкий девичий вскрик, и мир взрывается яркими вспышками, унося нас обоих к финалу.

Она обессиленно ложится рядом, прижимаясь к моему здоровому боку. Обычно после кульминации Цили закидывает на меня свою очаровательную ножку, и я, поглаживая её, медленно засыпаю.

Сейчас же она лежит рядом словно чужая.

И с каждой минутой между нами вновь возникает безмолвное напряжение. Густое, липкое, невыносимое.

— Что случилось, Цили? — тихо спрашиваю я.

Чувствую, как учащённо начинает биться её сердце. Дыхание становится прерывистым, словно она сейчас расплачется.

А потом, храня полное молчание, Оцилина резко встаёт и уходит. Не прощаясь. Не оборачиваясь. Просто исчезает в темноте, оставляя меня одного с моей болью и моими вопросами.

Я просыпаюсь резко, словно от толчка.

Весь липкий от пота, возбуждённый до дрожи и одновременно злой. Бешенство клокочет в груди, смешиваясь с неутолённым желанием. Опять. Что это было? Навязчивый сон или воспоминание?

Я пытался выяснить это раньше. Несколько раз заводил разговор с Оцилиной о том её приезде в госпиталь. Но она всегда обрывала меня, заявляя, что не хочет говорить на эту тему.

Почему же этот сон повторяется снова? Сейчас? Причём так ярко, так отчётливо, будто наяву. Будто это случилось вчера.

Меня разрывает изнутри от невыплеснутого напряжения. Столь чувственный сон лишь напоминает, что я — живой дракон, у которого слишком давно не было соития. Я сознательно держал свои плотские желания в узде, стараясь не марать репутацию связями с куртизанками. И к чему это привело? К ночным кошмарам и неутолённой жажде?

Прекрасно понимая, что не усну, пока не успокою взвинченные нервы, решаю выйти прогуляться во внутренний сад. Полагаю, небольшая прогулка и свежий воздух сделают своё дело.

Накидываю лёгкое трико и халат, выхожу из спальни босой. Прохладный пол приятно холодит ступни, возвращая ощущение реальности. И едва я делаю первый шаг по коридору, как замечаю её. Эстер.

Она осторожно приоткрывает дверь своей спальни и выскальзывает наружу. На ней такая тонкая, такая прозрачная сорочка, что не остаётся сомнений, она направляется на свидание. Тело видно сквозь тонкую ткань, очертания бёдер, талии, груди — всё это словно насмешка надо мной.

Моя неудовлетворённость мгновенно трансформируется в ярость.

Я предупреждал её. Я сказал прямо: никакого блуда под моей крышей. И что же? Эта беспринципная профурсетка решила, что правила писаны не для неё? Прекрасно. Сейчас я прослежу за ней, поймаю с поличным и с первыми лучами солнца выставлю за дверь с неопровержимыми доказательствами. Пусть только кто-то посмеет сказать, что я поступаю неправильно.

Я прячусь за колонну и наблюдаю. Но чем дольше я смотрю, тем сильнее во мне закрадывается сомнение.

Она двигается странно. Совсем не так, как женщина, спешащая на любовное свидание. Грациозная, уверенная походка Эстер уступает место рваным, скованным движениям. На середине лестницы она вдруг останавливается и начинает метаться — от стены к перилам, от перил обратно к стене. Словно в бреду.

«Что она делает?» — шепчу я, и тут же гаденький внутренний голос подсказывает: «высматривает знак, можно ли идти дальше. Проверяет, не следит ли кто».

В следующий миг моё сердце чуть не выпрыгивает из груди — она опасно перевешивается через перила. Я уже готов выскочить из укрытия, броситься спасать её, но она выпрямляется и продолжает путь, словно ничего не случилось.

Я выдыхаю.

Она направляется к малой библиотеке. Не к спальням слуг, не в сад, не в беседку. В библиотеку. Неужели она настолько низко пала, что готова совокупляться где-то между книжных полок, словно работница борделя?

Я выжидаю около трёх минут, давая ей время на встречу с любовником. Затем стремительно мчусь к библиотеке, распахиваю дверь и врываюсь внутрь. Лунный свет заливает комнату. На маленьком диване вижу женский силуэт.

Я обхожу диван, ожидая увидеть мужчину у её ног. Но там пусто. А Эстер мирно сидит, поджав босые лодыжки, и делает вид, что спит.

— Хватит притворяться, Эстер, — зажигаю лампу на журнальном столике и рявкаю так, что стекла звенят. — Тебя практически застукали с поличным. И не смей говорить, что ты решила почитать среди ночи!

Она молчит.

— Видимо, твой любовник ещё не пришёл, — цежу я, брызжа ядом. Каждое слово словно кислота, разъедающая меня изнутри. — Ничего, мы вместе подождём.

— Алек... Алекс... — бормочет она неразборчиво, хмурясь буд-то во сне.

Алекс? Я лихорадочно перебираю в памяти имена слуг. Ни одного Алекса среди них нет.

Она резко спускает ноги на пол — готовится бежать.

— Если ты думаешь убежать, не стоит, — предупреждаю я. — Я всё равно поймаю тебя и не дам предупредить твоего ублажителя.

Моё предупреждение остаётся без внимания. Эстер срывается с места. Но бежит не к двери. Она начинает метаться по библиотеке, натыкаясь на книжные шкафы, словно слепой котёнок. Бьётся плечами, боками, не замечая боли. Я встаю у неё на пути, между ней и низким окном, и в этот момент она бросается на меня.

Как бешеная кошка. Её пальцы впиваются мне в шею, царапают кожу, оставляя глубокие следы. Боль обжигает, но я даже не обращаю на неё внимания, потому что вижу её глаза.

Они закрыты.

И в этот момент до меня доходит. Она не притворяется. Она не идёт на свидание. Она спит.

Лунатизм. У неё приступ лунатизма.

Я сковываю её в крепком кольце рук, прижимая к себе так, чтобы она не могла двигаться. Чтобы не навредила ни мне, ни себе.

— Всё хорошо, Эстерлина, — шепчу я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. — Ты в безопасности.

Я повторяю это снова и снова, как мантру, осторожно поглаживая её по спине одной рукой. Вспоминаю, как вести себя с теми, кто страдает приступами лунатизма. Главное — не будить резко. Главное — успокоить, вернуть в реальность мягко.

Её начинает бить крупная дрожь. Всё тело трясётся, словно в лихорадке, и я лишь сильнее прижимаю её к себе. И тут я чувствую запах. Её каштановые волосы пахнут цветами. Полевыми, свежими, нежными. А от кожи исходит аромат...

Ягодный. Сладкий, пьянящий, до боли знакомый. Сердце пропускает удар. Потом ещё один.

Этот запах... Так пахла Оцилина в ту ночь в госпитале. Так пахла женщина, которую я любил, которую держал в объятиях, которой шептал слова прощения.

Так пахнет Эстер.

Мысли путаются, мечутся, разбиваются о реальность. Я не понимаю, что происходит, не понимаю, почему мой мозг соединяет этих двоих. Но тело реагирует быстрее разума.

Я глубже зарываюсь щекой в шёлк её волос, вдыхая этот сводящий с ума аромат. Руки помнят тепло женского тела из сна, хотя разум кричит, что это безумие. Что это другая женщина. Что это Эстер.

Но почему тогда сердце колотится так, словно я снова держу в объятиях свою Цили?

— Расслабься, Эстер, — шепчу я ей на ухо, и мой голос звучит хрипло, чуждо даже для меня самого. — Отпусти свои кошмары. Я здесь. Я держу тебя.

Она всхлипывает во сне, и этот звук разрывает мне грудь. Я продолжаю гладить её по спине, баюкать, укачивать, и с каждым мгновением её дрожь стихает. Дыхание выравнивается, тело обмякает в моих руках. А я всё стою, прижимая её к себе, и не могу отпустить.

Потому что впервые за многие годы я чувствую покой. Впервые за долгое время я держу в руках женщину и не хочу её отпускать. Даже если эта женщина — моя самая большая ошибка. Даже если завтра она снова станет моим врагом.

Сейчас, в этой тёмной библиотеке, под шум дождя за окном, она просто нуждается во мне. А я — в ней.

И это осознание пугает меня сильнее, чем все магические раны мира.