Письмо, переданное моим дворецким перед ужином, выбивает меня из колеи. Я до сих пор чувствую, как дрожат пальцы, сжимающие этот клочок бумаги, хотя прошло уже несколько часов.

С Тривоном, в чьи обязанности входит чтение и сортировка моей почты, у нас заведено лишь одно правило: если письмо касается моей дочери, он немедленно сообщает мне. Сегодня он так и сделал — передал через посыльного конверт лично в руки, даже не вскрывая. Знал, что я не прощу, если кто-то прочитает эти строки раньше меня.

Я разворачиваю листок в сотый раз, вглядываюсь в корявые буквы, словно надеясь найти между строк что-то большее, чем просто сухие указания.

«Подготовьте сто двадцать тысяч рал на дальнейшее содержание вашей дочери. Передайте их в таверне «Лысый кот» мужчине в алом плаще. Он будет ждать вас двенадцатого и тринадцатого числа. И помните! Без глупостей».

Только сумма. Только короткие требования. Как и все эти годы...

Сто двадцать тысяч. Каждый раз сумма растёт, словно они проверяют, до каких пор я смогу платить. До каких пор буду готова разоряться ради неё. Ради своей малышки.

Ответ очевиден: всегда. Я отдам всё. Последнее платье, последний грош, последнюю каплю крови.

Что мне делать? Голова раскалывается от мыслей, они носятся диким хороводом, сталкиваются, разбиваются вдребезги. Я должна уехать. Срочно. Нужно снять со счёта в мужском клубе деньги — только там я храню то, что удалось скопить.

Потом — таверна. «Лысый кот».

А ещё до этого я должна успеть встретиться с охотником за головами. Тот, кто согласился помочь, кто ищет мою девочку все эти годы... Я должна передать ему новые сведения, пусть и скудные. Может, хоть что-то прояснится.

Но эти два дня... Если я уеду сейчас, я могу лишиться всего прогресса, которого достигла здесь, пытаясь спасти сестру. Гермина только начала признавать свои чувства к Адриану. Если я исчезну, всё рухнет. Мачеха снова возьмёт всё под контроль, Джодэк запрёт Мину в клетке своих ледяных правил, и возлюбленные снова потеряют свой шанс на счастье.

Как мне разорваться между материнским и сестринским долгом? Как выбрать между спасением дочери и спасением сестры?

Я падаю на кровать, обнимаю подушку и сворачиваюсь в комочек — маленький, жалкий, беззащитный. Внутри всё кричит, разрывается на части. Хочется выть от бессилия, но я лишь сильнее прижимаю подушку к груди, словно это может заглушить боль.

— Алексис... — шепчу я в темноту, и имя дочери обжигает губы. — Прости меня, девочка. Прости, что я до сих пор не смогла тебя найти.

Слёзы текут по щекам, капают на наволочку, оставляя тёмные разводы. Я не вытираю их. Пусть. Здесь, в этой комнате, в этом доме, полном врагов, я могу позволить себе быть слабой хотя бы ночью. Хотя бы наедине с собой.

Нужно продумать план. Нужно успеть везде. Если выехать завтра на рассвете, успеть в клуб, потом на встречу, потом в таверну... Но как быть с Герминой? Адриан сможет продержаться без меня один день? Два? А если Джодэк что-то заподозрит?

Мысли путаются, тяжелеют, теряют очертания. Глаза слипаются сами собой, и я проваливаюсь в темноту, даже не заметив момента перехода.

Лабиринты. Бесконечные, каменные, холодные лабиринты.

Я бегу. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят огнём, но я не останавливаюсь. Не могу.

Впереди мелькает маленькая фигурка. Светлое платьице, золотистые локоны, развивающиеся на бегу.

— Алексис! — кричу я, но голос тонет в каменном эхо, не долетая до неё. — Алексис, постой! Мама здесь!

Она не слышит. Бежит дальше, всё дальше, и я ускоряюсь, спотыкаюсь, падаю, разбиваю колени в кровь, но вскакиваю и снова бегу. Лестницы сменяются новыми лабиринтами, коридоры петляют, множатся, уводят в никуда.

Я почти нагоняю её. Почти. Протягиваю руку — и вдруг из темноты вырастает огромная, неясная фигура. Чёрный силуэт, закрывающий весь проход. Я не вижу лица, только чувствую исходящую от него угрозу.

Он преграждает мне путь к дочери.

— Не отдам! — кричу я, и внутри вспыхивает дикая, первобытная ярость. — Буду биться до последнего!

Я не думаю. Не размышляю. Я превращаюсь в зверя, в бешеную кошку, защищающую детёныша. Вооружившись собственными пальцами — ногтями, зубами, всем, что есть, — я набрасываюсь на обидчика.

Удар. Хрип. Чужая плоть под моими руками. Я царапаю, бью, не разбирая, не видя, только чувствуя одно: он не пройдёт. Он не заберёт её.