Когда я просыпаюсь, то провожу рукой по половине кровати Роуэна, нащупывая лишь холодный, пустой ворох смятых простыней. И я невольно задаюсь вопросом, не была ли вся прошлая ночь всего лишь сном, таким же, как и множество других снов о нем.

Но я окидываю взглядом комнату и понимаю, что это не так. Его запах — кожи и хвои — все еще окутывает меня, и я нежусь в нем, словно кошка, мнущая лапами мягкие подушки.

Прошлая ночь была… невероятно напряженной. Своим низким голосом и унизительными приказами, заставляющими меня лишь умолять о большем, он полностью подчинил меня себе. А этот язык. Боже, этот язык…

От этих воспоминаний моя киска вздрагивает и пробуждается, а я кусаю губу, задаваясь вопросом, почему его здесь нет, чтобы выполнить то обещание, о котором он упомянул перед тем, как мы уснули. Я свешиваю ноги с матраса и поднимаю вчерашнюю безупречную рубашку Роуэна, которую нахожу брошенной на одно из кресел. Застегивая ее на все пуговицы до самого низа, я выхожу в коридор.

В этом гостиничном номере довольно много комнат, и я понятия не имею, где вообще его искать. Но вскоре бабочки в моем животе оживают от звука его голоса, доносящегося из одной из них. Я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся на моем лице.

Он здесь. И он мой. И —

— Убейте их всех, — говорит он, вырывая у меня беззвучный вздох.

Я вжимаюсь в стену рядом с комнатой, которая, судя по всему, служит ему временным кабинетом; по моему телу разливается шок. Я не смею ни пошевелиться, ни издать ни звука. Потому что я знаю: даже если мы только что воссоединились, голос, который я только что услышала, принадлежит не моему Роуэну. Это голос самого Командира.

— При всем уважении, командир, это вызовет мощную волну негодования, если каким-то образом просочится наружу, — отвечает другой голос. Голос не слишком мягкий, но и не слишком напряженный — словно этот человек хочет взять ситуацию под контроль, но разум Роуэна продолжает давить на него, не давая ему такой возможности.

— Негодование общественности волнует меня меньше всего, сержант. Мы хотим выиграть эту войну, а не хлопать ресничками перед публикой в поисках сочувствия.

— Но если об этом узнают…

— Тогда проследите, чтобы не узнали. Прошу прощения на минутку... Ангел, хватит прятаться, как маленькая мышка, иди посиди со мной, — громко зовет он, и мое сердце подпрыгивает к горлу.

Блядь.

— Я… эм… я сейчас не в том виде, чтобы показываться.

— Тем лучше. — Я практически вижу, как на его лице появляется мрачная ухмылка.

— Прости, — быстро говорю я. — Я не хотела вам мешать. Я исчезну, пока ты…

— Дав, — рычит он, и моя кожа покрывается мурашками, когда тело улавливает низкие вибрации его голоса. — Если бы я хотел, чтобы ты ушла, я бы так и сказал. Иди сюда. Я не буду повторять дважды.

С поверхностным дыханием я переступаю порог; мои щеки горят от стыда, когда я оказываюсь лицом к лицу с Роуэном. Он сидит за огромным столом из красного дерева, при полном параде, и разговаривает с другим мужчиной, на форме которого нет ни единой складки.

— Не стесняйся, ангел. Сержант Реймс не кусается.

Но я стесняюсь. Я, блядь, так стесняюсь, и от мысли о том, что другой мужчина видит, как я вхожу в одной лишь рубашке Роуэна, мне хочется раствориться в воздухе. Но еще это пиздец как заводит.

Как можно тише и быстрее я на цыпочках подхожу к Роуэну, пока, наконец, не вижу лицо этого второго мужчины. Он высокий и мускулистый, у него рыжевато-коричневая кожа медного оттенка. И он совершенно не выглядит смущенным, увидев меня — словно привык к замашкам и безумствам Роуэна.

Или словно… Роуэн проделывал подобное раньше. С другими женщинами. Эта мысль вонзается мне в сердце острыми кинжалами, но я стараюсь оставаться невозмутимой, когда Роуэн протягивает руку и притягивает меня к себе.

— Идеально, — хвалит он, с улыбкой оглядывая меня с ног до головы. — Будь хорошей девочкой и посиди тихонько, пока я не закончу этот разговор.

Я оглядываюсь, но другого стула нет. Куда он хочет, чтобы я села?

— На колени, ангел.

Ох, блядь.

Мои щеки вспыхивают, а киска сжимается от жгучего желания угодить ему любым способом, каким он только пожелает. Сержант Реймс никак не реагирует, хотя я изо всех сил стараюсь избегать его взгляда.

Я могла бы использовать свое стоп-слово. Розовый — я могла бы сказать это прямо сейчас, если бы захотела. Но я этого не делаю. Что бы Роуэн ни запланировал для меня на сегодня, я хочу получить всё. Я хочу вылизать свою тарелку дочиста.

— Хорошо, — шепчу я, опускаясь на колени у его ног; стол полностью скрывает меня. Единственное, что я теперь вижу, — это деревянная панель стола и полированный пол у меня под задницей.

Рука Роуэна опускается и ложится мне на макушку; его пальцы нежно зарываются в мои волосы, поглаживая их — поглаживая меня. Этот жест настолько мягкий и ласковый, совершенно не похожий ни на что из того, что я испытывала во взрослой жизни. В таких прикосновениях есть что-то глубоко эротичное; каждое движение его пальцев заряжено темным, восхитительным обещанием.

— Красавица, не так ли? — спрашивает он, и сержант Реймс издает короткий смешок.

— Да, — соглашается он, и в его тоне проскальзывает странная нотка, когда он продолжает: — Я бы назвал вас везучим ублюдком, если бы вы не были моим боссом.

Услышав это, я задерживаю дыхание, ожидая, что Роуэн придушит этого человека за то, как он только что с ним заговорил. И я не единственная; на несколько мгновений кажется, будто вся комната обрела разум и перестала дышать.

Но Роуэн реагирует иначе. Вместо этого я чувствую, как его тело содрогается от тихого смеха, пока он продолжает гладить меня по голове под столом.

— Так и есть, сержант. А теперь… пожалуйста, идите и выполняйте мои приказы, и проследите за этой операцией лично. Не отвечайте ни на какие вопросы от моего имени. Если кто-то захочет оспорить это решение, они знают, как со мной связаться. Это понятно?

Снова воцаряется тишина, если не считать звука, с которым сержант Реймс переминается с ноги на ногу. Рука Роуэна замирает в моих волосах, и почему-то именно я чувствую нервозность из-за всей этой ситуации. Я почти физически ощущаю, как напряжение повисает в воздухе, словно зимнее снежное одеяло.

— Это. Понятно?

— Да, сэр, — наконец произносит он, и я вижу, как Роуэн склоняет голову набок, наблюдая за ним с едва заметной улыбкой в уголках губ. С такой улыбкой, от которой хочется оказаться как можно дальше.

Затем ноги сержанта Реймса начинают удаляться от стола, и я с облегчением выдыхаю, когда понимаю, что он ушел, а мое тело расслабляется под рукой Роуэна.

— Доброе утро, ангел. Хорошо спалось?

Я поднимаю на него взгляд больших, обеспокоенных глаз, робко кивая, когда встречаюсь с ним взглядом.

— Я, вообще-то, надеялся, что ты войдешь сюда голой, такой же, какой я оставил тебя в нашей постели. Но раз уж ты решила надеть мою рубашку, а не свою одежду, я не могу слишком на тебя злиться.

Нашей постели.

— Но тогда сержант Реймс… — бормочу я. — Он бы увидел меня. Увидел бы всё.

— Да, — улыбается он. — И возненавидел бы меня еще сильнее. Потому что он не может получить тебя, ангел. Никто другой не может.

От властности в его голосе мои соски твердеют, и из горла вырывается тихий скулеж. Если он захочет разделить меня с кем-то, он это сделает. Если захочет спрятать меня ото всех, он это сделает. Все, что он пожелает, он осуществит. И все это время мое сердце и мое тело продолжают твердить ему «да».

— Мне весьма нравится видеть тебя на коленях, — хрипло произносит он, обхватывая меня за шею сзади. — Тебе удобно?

— Да, — говорю я приглушенным тоном. — Мне это тоже нравится. Мне нравится выполнять твои приказы.

Его взгляд на мгновение смягчается, прежде чем он проводит свободной рукой по лицу.

— Где же ты была всю мою жизнь, ангел? Ты — всё, чего я когда-либо желал. Ты это знаешь?

Я улыбаюсь, и его рука собственнически сжимает мою шею. Пока я не вспоминаю…

— Роуэн?

— М-м?

— О чем это вы говорили? Война начинается снова?

— Война никогда по-настоящему и не заканчивалась, ангел.

— Но пресса… они говорят…

— Пресса лжет. Был короткий период, когда казалось, что мы победили. Но, к сожалению, все редко бывает так просто.

— Ох.

— Тебе не о чем волноваться. Я рядом. Теперь ты моя, Дав. И пока я дышу, с тобой ничего не случится. Ты веришь в это?

Я киваю, хотя не волноваться трудно. Это были тяжелые несколько лет для всех, когда война была в самом разгаре. У меня были подозрения, что пресса нам лжет, поскольку по телевизору нам снова и снова повторяли, что мелкие стычки, все еще происходящие на Хребте, не повод для беспокойства.

— Не очень-то убедительно. Иди сюда, — говорит он, похлопывая себя по ноге, словно зовет питомца на колени.

Я разворачиваюсь к нему лицом; тепло его ладони исчезает с моей шеи, когда он следит за моими движениями взглядом. Я поднимаюсь на дрожащих ногах и осторожно опускаюсь на его бедро; его рука скользит вверх к моей голой киске, а пальцы едва-едва погружаются в мои складочки.

— Ох, — повторяю я, наблюдая, как его рука дразнит меня.

Мрачная ухмылка.

— «Ох» — это правильное слово, — говорит он. — Какое у тебя стоп-слово?

— Р-розовый.

— Хорошо. Я хочу начать твое обучение сегодня, ангел.

Обучение? Обучение для чего?

Он чувствует мое замешательство и добавляет:

— Я хочу, чтобы твоя киска текла ради меня, когда ты слышишь, как я возвращаюсь домой, или когда улавливаешь запах моего одеколона в пустой комнате этого дома. Я хочу, чтобы ты была мокрой и изнывала от желания даже во сне, чтобы я мог использовать твои дырочки в любой момент, когда захочу. Я хочу, чтобы твое тело и разум осознали, что теперь ты принадлежишь мне. Я имею в виду это буквально — в самом прямом смысле этого слова. Если только, Дав, ты не хочешь всё прекратить, потому что это чересчур. Я этого не хочу, но я бы полностью понял…

— Нет. — Я качаю головой; мое дыхание становится поверхностным, а киска пульсирует от потребности. — Это не чересчур. Я хочу этого... Я хочу тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Пожалуйста, Роуэн.

— Ангел, — воркует он, лаская мою киску. — Ты понятия не имеешь, на что соглашаешься. Но когда начнешь осознавать, пожалуйста, просто знай, что твое стоп-слово всегда сможет защитить тебя. Понимаешь?

— Оно мне не понадобится, — выпаливаю я, слегка раздвигая ноги.

— Понадобится. Скажи это. Скажи, что поняла.

— Да, — хнычу я, когда его рука перестает двигаться, возвращая мое внимание к его словам. — Да, я понимаю.

— Хорошая девочка. — Он издает низкий стон, поднимаясь и одновременно укладывая меня грудью на стол, так что моя голая задница оказывается прямо перед ним. — Я хочу, чтобы ты забралась на этот стол и раздвинула колени. Покажи мне всё, ангел. Покажи мне всё, что принадлежит мне, чтобы я мог начать это брать.