Следующие две недели я провожу в доме Роуэна, работая за ноутбуком сверхурочно, чтобы компенсировать свое физическое отсутствие в офисе.

Ненавижу прятаться здесь, как напуганная мышь, но правда в том, что... мне страшно. Я до смерти напугана за свою жизнь. Я просто девушка из пригорода, которая каким-то образом связалась с самым преследуемым человеком в стране. И теперь мишенью стала я.

Вот почему, к своему стыду, я не особо сопротивлялась Роуэну, когда он попросил — нет, вычеркните это — когда он сказал мне, что я больше не буду ходить на работу. Но так как он распорядился, чтобы Сент доставил сюда кое-какие мои вещи, это не помешало мне отрабатывать свои часы онлайн. А что еще мне прикажете делать?

Роуэн постоянно дома, хотя с таким же успехом его могло бы здесь и не быть. Он всё время либо висит на телефоне, либо проводит встречи в своем кабинете, либо засиживается за работой до самого рассвета. Мне не по себе от того, что я добавляю хлопот в его и без того плотный график.

Он устал. Я вижу это по его лицу, когда он мне улыбается. Как бы мне хотелось хоть чем-то помочь. Чем угодно. Но я до сих пор не до конца понимаю, с чем мы столкнулись. И каждый раз, когда я спрашиваю его об этом, он отвечает, что мне безопаснее не вдаваться в подробности.

Поэтому я стараюсь сосредоточиться на том, что в моих силах — например, на том, чтобы он не забывал есть. Чтобы высыпался, даже если утверждает, что не устал. Он никогда ни о чем меня не просит, но мне нужно, чтобы он это делал. Мне нужно, чтобы он опирался на меня так же, как я опираюсь на него, иначе я в конце концов почувствую себя обузой.

Я нарезаю горсть грибов на деревянной доске, острый нож легко скользит сквозь них. Кусочек сливочного масла, брошенный на сковородку, уже тает, поэтому я добавляю туда грибы вместе с луком, помидорами черри и чесноком, которые только что нарезала кубиками.

Насыщенный, ореховый запах шипящих овощей окутывает меня, наполняя комнату ароматами залитого солнцем сада. Затем я добавляю чайную ложку томатной пасты, немного свежей зелени, пасту паппарделле и завершаю всё огромной порцией сливочного пармезана.

Прямо сейчас Роуэн всё еще на встрече с кем-то, кого я раньше никогда не видела. На часах уже начало одиннадцатого, а он пропустил ужин, так что я хочу убедиться, что он хоть что-то съест. Даже если ради этого придется прервать их разговор, о чем бы они там ни общались.

— Роуэн? — зову я, стуча в дверь его кабинета тише, чем собиралась.

Проходит несколько секунд, и дверь распахивается настежь. Высокая фигура Роуэна нависает надо мной; волосы растрепаны, а рукава рубашки закатаны до локтей.

— Прости, что мешаю, я просто... уже поздно. А ты так и не пришел на ужин, — говорю я, протягивая ему тарелку с горячей пастой. Я отступаю от проема, образованного приоткрытой дверью, чтобы его гость не увидел меня одетую в одну лишь ночную сорочку.

Проведя рукой по лицу, Роуэн оглядывается на мужчину в кабинете, а затем снова переводит взгляд на меня. Его глаза задерживаются на изгибе моей груди и на верхней части бедер, где сорочка почти ничего не скрывает. Я уже рефлекторно сжимаю ноги. Сильно.

— Я не вовремя?

Он качает головой, и, с поволокой в глазах, протягивает мне руку, втягивая внутрь.

— Роуэн, — бормочу я, чувствуя, как покалывание возбуждения пробирается в мою киску.

Что бы он сейчас ни задумал, до добра это не доведет. За последние несколько дней мы не провели вместе больше пары минут. Скорее всего, он изголодался по мне так же сильно, как и я по нему.

— Стоп-слово, — требует он, дюйм за дюймом затягивая меня глубже в комнату.

— Это... — Я делаю вдох, косясь на второго мужчину, сидящего в одном из кресел Роуэна. — Розовый.

Низкий, одобрительный рокот вырывается из груди Роуэна; он забирает тарелку из моих рук и ставит ее на свой рабочий стол.

— Поздоровайся с моим другом, ангел.

Я сглатываю, выдавливая улыбку, так как прекрасно понимаю, что именно Роуэн собирается сделать. Мужчина — сплошная гора мышц с отпечатком долгих лет суровых условий и привычек на лице — смотрит на меня с ухмылкой, уперев локоть в подлокотник и подпирая щеку ладонью.

— З-здравствуйте, — шепчу я.

За спиной я слышу, как Роуэн садится в соседнее кресло, оставляя меня стоять между ними, словно добычу. Я поворачиваюсь к нему с мольбой во взгляде, ожидая, что он скажет мне, что делать, чтобы я перестала чувствовать себя так неловко.

Приподняв подбородок и встретившись со мной взглядом, он похлопывает себя по ноге:

— Иди сюда.

Я поспешно бросаюсь в его объятия, опускаясь к нему на колени, полностью осознавая, что его друг наблюдает за мной.

— Ты не хочешь поесть? — спрашиваю я, когда он усаживает меня лицом к мужчине, вместо того чтобы прижать к себе.

Руки Роуэна беспрепятственно блуждают по моим голым ногам, забираясь под края ночной сорочки, пока не достигают краев моих трусиков.

— О, я поем. И Леон тоже. — Он проходится языком по моему уху, шепча: — Только не пасту.

Когда он стягивает трусики до середины бедер, мое дыхание учащается, и я закрываю глаза в тщетной попытке спрятаться от настойчивого взгляда Леона.

— Скажи свое стоп-слово, ангел.

Но я удивляю и себя, и его: накрываю его руки своими и медленно стягиваю трусики вниз, пока они не соскальзывают с моих ног прямо на пол. Под тонким слоем шелка, едва прикрывающим меня, я совершенно голая, и от одной только мысли об этом моя киска становится мокрой.

Я отрицательно качаю головой, уткнувшись ему в грудь.

— Вот как? — ворчит он мне на ухо, раздвигая мои ноги руками и фиксируя их своими коленями. — В таком случае... — Он задирает мою ночную сорочку, выставляя напоказ мою влажную киску, пока я извиваюсь от возбуждения на его коленях. — Она вся твоя, Леон.

Низкий смех Леона заполняет комнату; он запрокидывает бокал, допивая остатки жидкости. Затем опускается на пол, разглядывая мою киску, после чего поднимает взгляд на мои испуганные глаза. Он собирается прикоснуться ко мне? Что он собирается делать?

Смущенная, я отвожу взгляд, чувствуя, как чужая рука гладит кожу на внутренней стороне моего бедра. Затем еще одна. А следом руки Роуэна забираются под мою сорочку, сжимая обнаженную грудь.

Я с шумом втягиваю воздух; мои соски настолько твердые, что практически трутся о кожу Роуэна, а киска сочится возбуждением прямо ему на бедра. Я пачкаю ему одежду. Блядь.

Волосы Леона касаются моих ног, и я стону от щекотного ощущения, зарываясь лицом в изгиб шеи Роуэна.

— Ты отлично справляешься, ангел. Не двигайся. Он сделает тебе очень хорошо. Не так ли, Леон?

Леону не нужно отвечать словами. Потому что как только его язык касается моего клитора, я вздрагиваю в объятиях Роуэна, со стоном, пока мои ноги дрожат от нарастающего удовольствия. Роуэн использует свою силу, чтобы прижать меня к своему телу, шепча мне на ухо новые похвалы, пока Леон вылизывает меня там, где мне это нужно больше всего. Мягко. Жестко. Медленно. Быстро. Именно так, как нужно, попадая в самые чувствительные точки, и так, что мое тело оживает ради них обоих.

Это безумие. Я не знаю этого человека. Прямо сейчас я изменяю своему парню, а он мне это позволяет. Нет, он мне потакает. Как я могу...

— А-а-ах, — стону я, когда пальцы Леона проникают внутрь моей киски, изгибаясь вверх по мере того, как достигают глубин моего пульсирующего лона. Мои ноги неконтролируемо дергаются, но колени Роуэна продолжают удерживать меня на месте. Я полностью в их власти и не могу пошевелиться, даже если бы захотела.

Но я и не хочу. Господи, я, блядь, правда этого не хочу.

— Роуэн... — умоляю я, потому что выкрикивать имя Леона было бы совершенно непристойно.

— Вот моя хорошая девочка, — бормочет он, прижимаясь губами к моей коже и рассыпая мурашки по всему телу. — Он заставляет твою киску кончать? Тебе нравится, как мой друг тебя вылизывает? Отвечай.

— Д-да, — я извиваюсь еще сильнее, бесстыдно пытаясь потереться киской о язык Леона, и расстраиваюсь, когда у меня ничего не выходит. Роуэн сжимает меня так крепко, что я едва могу пошевелиться.

— Да. Пожалуйста, Роуэн, скажи ему...

Прежде чем я успеваю закончить фразу, разряды удовольствия прошивают мою плоть с такой силой, что меня подбрасывает на несколько дюймов вверх на коленях Роуэна. Мои ресницы трепещут, глаза закатываются, и я вцепляюсь в него, пока другой мужчина выжимает из меня до последней капли всё мое возбуждение своим ртом.

— Р-Роуэн... — произношу я, теперь уже встречаясь взглядом с Леоном, который медленно отстраняется от меня. Его веки тяжело полуопущены, а губы влажные, и я заливаюсь краской от осознания того, где они только что были и как он манипулировал моим телом всего несколько минут назад.

— Такая сладкая, — бормочет Леон, облизывая губы. — Я бы даже сказал, вызывающая зависимость. Не могу не задаться вопросом, каково было бы почувствовать ее вокруг своего члена.

Моя грудь вздымается от прерывистого дыхания; я оглядываюсь на Роуэна, не зная, что будет дальше. Они оба собираются трахнуть меня одновременно? Моя киска покалывает от возбуждения при этой мысли, но мой разум... Что, если из-за этого Роуэн захочет трахать и других женщин?

— Тебе бы этого хотелось, ангел? Чтобы тебя заполнили в две дырочки сразу?

Блядь. Я молчу, потому что знаю: стоит мне только отказаться, и я уже не смогу передумать.

Я хочу этого. Но мне нельзя. Я не смогу найти этому оправдание. Это нечестно по отношению к Роуэну.

— Твое молчание звучит как «да», принцесса, — говорит Леон.

Я снова перевожу взгляд на него, на его всё еще влажные губы и на пальцы, которые продолжают медленно ласкать меня между ног.

— Розовый, — шепчу я, и грудь Роуэна позади меня вздымается от вдоха.

— Ты же знаешь, что хочешь этого, Дав, — продолжает настаивать Леон, превращая мои ноги в желе своими нежными поглаживаниями.

Но затем колени Роуэна перестают сжимать мои, и я издаю вздох разочарования, когда мои ноги снова смыкаются.

— Убирайся, — бросает он Леону; его голос звучит так низко и сурово, что разрезает воздух между нами троими, заставляя меня выпрямить спину.

— Ей же явно понравилась эта идея...

— Пошел вон. Живо.

Леон поднимается с пола, одергивает пиджак, затем сует руку в карман и выходит из кабинета. Он даже вскидывает два пальца в воздух в шутливом салюте, словно словесные оскорбления Роуэна его ничуть не задели — скорее, он просто раздосадован тем, что нас прервали. Тем, что я нас прервала.

Я тут же разворачиваюсь в объятиях Роуэна, глядя на него полными слез глазами.

— Роуэн, мне так, так жаль...

— С тобой всё в порядке? Это было чересчур? Мне не следовало просить тебя об этом.

— Ч-что? Я... я только что тебе изменила, — хриплю я, и мой голос срывается почти на шепот, когда все эти мерзкие чувства вырываются наружу. — А ты спрашиваешь, всё ли со мной в порядке?

— Изменила мне? Как? Разве не я держал тебя в объятиях всё это время?

— Да, но я...

— Ты что? Тебе понравилось? — Он заправляет прядь моих волос за ухо, и его губы растягиваются в улыбке. — В этом-то и был весь смысл, ангел. Тебе не за что чувствовать себя виноватой.

— Я не понимаю. Как тебя это может устраивать? Роуэн, если бы ты проделал то же самое с другой женщиной, я бы... — Я качаю головой; ресницы намокают от первых пролившихся слез. — Это бы меня сломало. Я бы не смогла с этим смириться.

— Ты такая чертовски красивая, когда плачешь, — задумчиво произносит он, погрузившись в свои мысли.

Я вытираю свои глупые слезы тыльной стороной ладони и натягиваю сорочку обратно на бедра, прикрывая наготу.

— Разве ты не понимаешь, Дав? Я забрал у тебя всё. Я присвоил каждую частичку твоего разума... твоего тела. И всё же я хочу получить от тебя еще больше. Я изнываю от жажды. Изголодался по всему, что ты еще готова мне дать.

Он вырисовывает ленивые круги вокруг моего соска, пробуждая каждый квадратный сантиметр моего тела мурашками и дрожью, бегущей по позвоночнику.

— Если бы ты захотела, в твоей власти было бы поставить меня на колени.

Свободной рукой он нежно проводит большим пальцем у меня под глазом, стирая слезу. Его язык высовывается, когда он подносит палец ко рту и слизывает ее.

— Ты станешь моей женой. Родишь мне детей. И будешь жить, рассказывая миру истории о том, как тебе поклонялся безумец, заявивший на тебя свои права.

Его взгляд теплеет, и мое сердце переполняет всепоглощающее чувство желания — потребности. Чего-то настолько глубокого и первобытного, что мне было бы страшно обрушить всё это на него.

— И отвечая на твой вопрос, — продолжает он, — всё дело в контроле. В осознании того, что даже когда другой мужчина вылизывает твою красивую киску, пока ты извиваешься в моих объятиях, именно в моей власти всё это прекратить, если я того пожелаю. Это я дарю тебе это удовольствие — не Леон, не какой-либо другой мужчина. Потому что я это позволяю. В этом есть смысл?

Я киваю, осмысливая то, что он мне говорит. Хотела бы я залезть к нему в голову и понять, как он видит этот мир. Уж точно я никогда раньше не встречала такого мужчину, как он.

Проходит несколько мгновений тишины, разделенной на двоих, прежде чем кто-то из нас снова заговаривает.

— Можно тебя кое о чем спросить? — произношу я.

Он вздыхает с улыбкой:

— Ты можешь спрашивать меня о чем угодно. Но будь готова к ответам, которые тебе, возможно, не захочется слышать. Или к тому, что ответа не будет вовсе. Я подвергну тебя опасности, если расскажу некоторые вещи, которые ты, вероятно, хочешь узнать.

— Но ведь я и так уже в опасности, разве не так?

— Только если пропадешь из моего поля зрения. Если бы ЭСМ добрались до тебя, ангел... — он хмурится, — они бы захотели узнать всё, что я мог рассказать тебе о своих планах. Этого, конечно, не случится, но я не собираюсь рисковать.

— Ну, дело не в ЭСМ. Дело в тебе. И во мне. Меня не покидает чувство, будто ты о чем-то умалчиваешь, когда речь заходит о нас. Ты сказал, что однажды расскажешь, что я для тебя значу. Что это значит?

Роуэн проводит рукой по волосам, откидывая голову на спинку кресла. Вторая рука опускается в карман его брюк и извлекает оттуда телефон.

— То, что между нами, Дав, это не просто результат этих нескольких недель, проведенных вместе. По крайней мере, для меня.

— Хорошо, — говорю я, обдумывая его слова, пока наблюдаю, как он листает что-то в своем телефоне.

— Я показываю тебе это только потому, что теперь верю: ты осознала, что всё происходящее между нами — по-настоящему.

Я киваю, хотя тревога внутри постепенно нарастает. Покажет мне что?

Он протягивает мне телефон, и я продолжаю смотреть на него, прежде чем медленно опустить взгляд на экран.

— Я люблю тебя, — произносит он. — И у меня было пять долгих лет, чтобы любить тебя так, чтобы ты об этом даже не подозревала.

Замешательство окутывает меня с головой, пока перед моими глазами проносятся кадры из каждой комнаты моей квартиры.

— После смерти Коула, после той нашей встречи... Я должен был убедиться, что ты под защитой, даже если не мог физически быть рядом. Потому что ЭСМ нужны не только мы — в прошлом они уже пытались добраться до наших семей. Поэтому я знал, что после гибели Коула они нацелятся и на вас с родителями. Его смерть означала, что за тобой больше некому присматривать.

Роуэн установил камеры по всей моей квартире.

— Но чем дольше я за тобой наблюдал... чем чаще слышал, как ты кончаешь с моим именем на губах ночь за ночью, тем больше я не мог сопротивляться этой абсолютной одержимости тобой. Затем я начал следить за тобой везде. Я смотрел трансляции судебных заседаний, которые вы с твоей начальницей выигрывали и проигрывали. Я видел, как ты сияешь, и видел, как ты ломаешься, и мое сердце продолжало взывать к тебе, умолять о тебе.

Какое-то время я убеждал себя, что должен оставить тебя в покое, потому что знал, какой опасности подвергну тебя, стоит мне только выйти на связь. И всё же, каждый раз, когда я порывался приехать и встретиться с тобой, всегда возникало какое-то препятствие — что-то серьезное, вроде новой атаки или угрозы, требовавшей моего внимания. В какой-то момент я даже начал думать, что кто-то намеренно удерживает меня вдали от тебя.

Мое сердце подпрыгивает к горлу; я отрываю взгляд от телефона, ища его глаза.

— А затем, вопреки здравому смыслу, я позвонил. Потому что ты меня приворожила, и в тот день я сорвался. Я понял, что, узнав тебя, для меня уже нет пути назад. Но даже это еще не самое страшное. Знаешь почему, Дав?

— П-почему?

— Потому что я не жалею о том, что сделал тебя своей. Даже если знаю, что сломал тебе жизнь, заперев тебя в нашем доме, чтобы защитить от угроз, о которых тебе вообще не следовало бы беспокоиться.

Я смотрю ему в глаза, и моя кровь закипает от чувства, которое я пока не могу распознать.

Ярость.

Страх.

Похоть.

Чистая, неразбавленная одержимость.

И капля безумия, потому что только сумасшедший мог бы найти романтику в том, что он сделал.

— Я думала... я думала, ты хороший человек.

Его глаза темнеют, а руки возвращаются под мою ночную сорочку.

— И кто тебе такое сказал?