В груди поселяется знакомая старая боль — так бывает всегда, когда заходит речь о смерти Коула. Что в последнее время случается гораздо чаще, чем когда-либо прежде. Чего еще я не знала о своем брате? Что вообще происходит в этой стране такого, о чем общественность даже не подозревает?

Даже не зная подробностей об этой организации, о которой они говорят, теперь я понимаю, что само сердце нашего общества пульсирует темными тайнами и ложью, о которых я и помыслить не смела — из разряда тех, что показывают в кино. Иллюзия нормальности медленно рассыпается вокруг меня, оставляя лишь гложущее чувство страха и непоколебимую тревогу.

Шумно втянув воздух, я склоняю голову, и мой взгляд скользит к Кэм:

— Разве это не значит... что ты тоже состоишь в этой организации?

Я бросаю взгляд на дверь; мой пульс учащается, когда я складываю кусочки пазла. Президент велел ей вести себя хорошо. Теперь она рассказывает мне это... значит, Кэм, вероятно, заманила меня сюда, подальше от чужих глаз, чтобы...

— Дав, — произносит она, накрывая мою руку своей. Я вздрагиваю, выпуская застрявший в легких воздух, когда меня охватывает страх. — Я замужем за президентом. Я ношу его электрошоковый ошейник, ради всего святого. Ты правда думаешь, что Роуэн позволил бы тебе пойти со мной, если бы я представляла угрозу?

Нет, он бы ни за что этого не допустил. Если только... если только он сам ни о чем не догадывается.

Но с трудом верится, что он не в курсе подобных вещей.

— Ты только что призналась, что причастна к убийству моего брата. Как я должна... Что мне делать с этой информацией?

— Я сказала, что мой отец причастен. И я сказала тебе об этом только для того, чтобы это не стало для тебя ударом, когда наша дружба зайдет слишком далеко, — вздыхает она. — Я родилась в ЭСМ. Долгое время у меня не было иного выбора, кроме как прислуживать у алтаря власти моего отца. То, что они творят, Дав... такого и злейшему врагу не пожелаешь. Они контролируют банки, суды, систему образования, фармацевтическую индустрию... всё. А такие люди, как мы с тобой? Мы для них просто марионетки. Цифры. Скот, если угодно.

— Даже ты? — спрашиваю я, понимая, что практически сдавливаю ее ладонь в своих руках. Она в ответ сжимает мою, и этот жест окутывает меня тонким слоем временного спокойствия.

Она кивает.

— Я пытаюсь делать то, что в моих силах, находясь на этом посту, но мое влияние ограничено. Я могу заниматься всей гуманитарной деятельностью в мире, но если ЭСМ захочет, чтобы люди умерли — они умрут. На самом деле, они и так умирают. Каждый божий день. От войн. От неизлечимых видов рака. От несчастных случаев, которые вовсе не являются несчастными случаями, а подстроены лишь для того, чтобы кто-то более важный смог избежать наказания за свои прошлые преступления.

Грозовые глаза Кэм наполняются слезами, словно двери ее сердца распахнулись под тяжестью всего пережитого, не в силах больше это сдерживать. Она смаргивает их, взмахнув рукой; запах ацетона от ее свежеокрашенных ногтей повисает между нами.

— Это несправедливо. И это так больно — осознавать, что я живу этой жизнью, пока столько людей страдают под гнетом моего отца. Если бы не Мэддокс, я бы, наверное, уже была мертва. Я должна была умереть, если на то пошло. И мне правда очень жаль, Дав, за всё, через что мы заставили тебя пройти. За то, что отняли у тебя того, кого ты так сильно любила...

Я подаюсь вперед и накрываю ее руку своей второй ладонью, словно мы старые школьные подруги, встретившиеся спустя долгие годы.

— Я думаю... Я думаю, что те ужасы, через которые ты прошла, Кэм, перевешивают любую душевную боль. Это не твоя вина. И спасибо, что доверилась мне настолько, чтобы поделиться этим. Знаешь, люди говорят о таких вещах. Сторонники теории заговора и всё такое. Но подумать только, что это реальность, в которой мы живем...

— Тебе следует быть осторожной, — говорит она с глубоким вздохом. — Твоя связь с Роуэном ставит тебя еще выше в их расстрельном списке. Они постоянно ищут способы ослабить нашу партию, чтобы поставить на вершину кого-то другого — кого-то, кем они смогут управлять так, как им заблагорассудится. Кстати, почему ты не живешь с ним? Мне что, блядь, нужно разжевать ему это по слогам? Я знаю, что у него сейчас полно забот, но серьезно...

— Нет-нет, он вообще-то уже предлагал мне. Дважды. Просто я... не хочу оттолкнуть его своим постоянным присутствием, понимаешь?

— Это глупо, и из-за этого тебя могут убить. Послушай меня. Тебе нужно собрать вещи и переехать к нему на какое-то время. Мужчина явно тобой одержим. Неужели ты правда думаешь, что он бросит тебя только за то, что ты дашь ему то, чего он так отчаянно желает?

Я закатываю глаза и с шумом выдыхаю, вспомнив Одетт Шеврье и ее дурацкое предупреждение в тот день, когда мы познакомились. Не давай ему всё, что он хочет, сразу. Не то чтобы я намеренно хотела последовать ее совету. Но, полагаю, в глубине души я почему-то решила, что она права.

— Эта женщина... Одетт...

Кэм смеется, запрокидывая голову назад; ее грудь наполняется раскатистым, щедрым звуком.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты делаешь это не из-за слов Одетт Шеврье.

— Ну, я...

— О боже мой! Ладно, тебе срочно нужен старый добрый совет от Кэм. Эта женщина — змея. Мы ее не перевариваем. Она оказывает людям услуги и держит их на коротком поводке на случай, если они ей понадобятся. Но то, о чем она просит взамен, это... — Она качает головой. — Уму непостижимо. Однажды она принудила бывшего руководителя аппарата назначить ее госсекретарем. Уж не знаю, какой компромат у нее на него был, но ему пришлось умолять Мэддокса назначить ее на эту должность, хотя она изначально даже не соответствовала требованиям.

— Кажется, я читала об этом в интернете. Только домыслы. Я не знала, правда это или нет.

Она причмокивает губами.

— Правда. Именно поэтому руководителю аппарата пришлось уйти в отставку. Но затем мы наняли на эту должность Рида Крэнфорда. Так что, в каком-то смысле, Одетт оказала всем нам услугу. В любом случае... суть в том, что бери своего мужчину, скажи, что переедешь к нему, и как следует отсоси ему сегодня вечером. Он это оценит.

— Кэм! — смеюсь я, оглядываясь в поисках персонала, который мог бы нас услышать. — Не слишком ли неприлично для глубокоуважаемой первой леди?

— Долго же до тебя доходило.

Я поджимаю губы, погрузившись в свои мысли, пока маникюрши возвращаются в комнату.

— Можем ли мы сделать для вас что-нибудь еще сегодня, дамы? — спрашивает одна из них.

Мы с Кэм переглядываемся; секрет — и более глубокое понимание друг друга — связали нас крепче, чем три часа назад. И по тому, как ее улыбка достигает глаз, я понимаю, что дружба, которая зародилась между нами сегодня, вероятно, продлится всю жизнь.

— Всё в порядке? — спрашиваю я Роуэна, когда он входит в Вермейловую комнату. Кэм пришлось уйти готовиться к интервью, так что я ждала его здесь, с подносом шоколада и бокалом вина.

Я встаю с дивана и иду ему навстречу. У него сжаты челюсти, волосы немного растрепаны, и то, что он молчит, заставляет меня думать, что не только планирование войны придает ему такой мрачный вид.

Его взгляд голодно скользит по моему телу; его рука зарывается в пряди волос, спадающие мне на плечо, и он притягивает меня к себе. Я позволяю ему это сделать, делая несколько мелких быстрых шагов, пока не упираюсь в его твердую грудь.

— Я скучал, — произносит он тем низким голосом, который я так люблю, дразня мои губы мягким, нежным поцелуем. — Я думал, что если ты будешь рядом, мне станет легче, но от этого я хочу тебя еще сильнее. Это безумие?

— Ну, ты сам сказал, что быть абсолютно ебнутым на голову — это обязательное условие для получения высшего воинского звания.

В его груди рокочет одобрительный гул, и я улыбаюсь сквозь поцелуй.

— Я ждала здесь совсем одна, знаешь ли... — Я скольжу рукой вниз по его груди, наблюдая, как в ответ темнеют его глаза, а в глубине зрачков таится немой вопрос. — И я подумала, что, может быть...

Он едва заметно опускает подбородок; все его внимание приковано ко мне.

— Может быть, переехать к тебе — не такая уж плохая идея. Я выяснила, что ты храпишь не так громко, как я себе представляла. — Я широко улыбаюсь.

— Да неужели? — Он хватает меня за задницу, крепко сжимая. — Так вот почему ты до сих пор этого не сделала? Думала, что я храплю?

— Это... и еще то, что я не хотела так быстро тебе наскучить. Всё это еще так в новинку. Мы.

— Тебе повезло, что ты это сказала. Потому что то наказание, которое я собирался тебе устроить за твою сегодняшнюю выходку... теперь оно превратится в сладкую награду.

— Что? Что я сделала? — задумываюсь я, хотя прекрасно понимаю, о каком именно моменте он говорит. — И за что мне полагается награда?

Губы Роуэна дергаются в ухмылке; он хватает меня за подбородок, приподнимает мою голову и фиксирует ее в таком положении.

— Ты никогда не называешь другого мужчину «сэр». Никогда. Мне плевать, старый ли это учитель, сосед, чьего имени ты не знаешь, или... не дай бог, президент.

— Это смешно, — смеюсь я, но у меня перехватывает дыхание, когда выражение его лица дает мне понять, что он не шутит. — И как же мне их тогда называть?

— Мне плевать. Если тебе так не терпится использовать это слово — скажи мне. Я перегну тебя через колено и буду слушать, как ты произносишь его столько, сколько тебе потребуется.

Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как щеки горят под его взглядом.

— А награда?

— За то, что была со мной откровенна. Ненавижу, что ты вообще допускаешь мысль о том, что можешь мне наскучить, но я люблю тебя за то, что ты мне об этом сказала.

— Любишь... меня?

Он улыбается:

— Поехали домой, пока я не залил мебель президента твоей сладкой спермой.

— Заманчиво, — ухмыляюсь я. — Но сначала мне нужно заехать в свою квартиру. Мне нужен ноутбук и кое-какие вещи.

Он отпускает мой подбородок, и на его лицо возвращается то самое мрачное выражение.

— Ты не можешь туда вернуться, ангел. В ближайшее время точно.

Я хмурюсь в непонимании:

— Что? Почему нет?

Я смотрю, как шевелятся его губы, вникая в смысл произносимых им слов.

Мои кости сотрясает страх, и я цепляюсь за него, не зная, как реагировать.

— Час назад кто-то вломился в твою квартиру. Там повсюду... кровь. И один из моих людей мертв.

— Что?.. — Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Прижимаю руку ко рту; адреналин впрыскивается в вены от мысли о моей неминуемой смерти.

— А это значит, что когда ты увидела тот апельсин, — продолжает он, — скорее всего, они были там буквально за несколько минут до этого. Мне жаль, Дав, но я больше не спущу с тебя глаз.